Ленты новостей принесли сообщение: «71-летняя тюменская пенсионерка Лариса Пашнина состояла в движении “Граждане СССР” и верила, что Советский Союз юридически не прекращал существования. Вместе с четырьмя сообщниками она распространяла в интернете агитацию за “восстановление СССР”, вовлекала новых сторонников». За это Центральный окружной военный суд назначил пенсионерке 9 лет колонии общего режима.
За последние годы нас приучили к те или иные процессы должны иметь юридическое обоснование. Но разве это главное? Главное то, что происходит в умах и душах людей. Не обсуждая сейчас вопрос о суровости наказания, вынесенного судом пожилой пенсионерке, отмечу, что она неправа. СССР распался задолго до 1991 года.
Государство под названием «СССР» перестало быть советским и социалистическим, да и союзом республик тоже, задолго до декабря 1991 года – до сговора в Беловежской пуще. И дело не только и не столько в отходе застойной советской элиты от идей революционного марксизма-ленинизма. Дело в переменах, которые произошли в массовом сознании. В сознании человека, которого называли советским, а он советским не был и быть им не хотел. Было бы иначе, советские граждане не приняли бы Беловежские соглашения. А их приняли спокойно. Без энтузиазма (в России во всяком случае), но и без ощущения того, что они оформили трагедию и заложили мины для трагедий в будущем (мы их сейчас переживаем).
Советский Союз погубило мещанство, порождённое не обществом потребления, как на Западе, а недопотреблением. Когда элементарные бытовые вещи в дефиците, они превращаются в культовые. Им начинают поклоняться. Как идолам.
Чтобы понять, почему развалился СССР, надо, вопреки советам известного литературного и киношного доктора, читать советские газеты. Как минимум, того периода, который затем обозначат «эпохой застоя».
«Вещей нынче в мире много, они потоком катят на нас – новые, элегантные, уверенные в себе, и чем дефицитнее, тем увереннее. Все эти холодильники, пылесосы, автомобили, они созданы для того, чтобы нас освободить. Как же это случилось, что они иных людей порабощают?» – задаётся вопросом журналистка и писательница Ольга Чайковская в очерке «Пустая душа», опубликованном в «Литературной газете» в июне 1970 года. И дальше она пишет: «Люди, духовно неразвитые, утверждают себя в вещах, но не в тех, которые делают, а в тех, которые приобретают. И чем скуднее душа, тем больше её тяга к гарнитуру». Духовно развитых людей становилось в СССР всё меньше – вот в чём проблема. Вот в чём разгадка, почему «мы такое государство про… ли».
Чтобы не быть голословным, предлагаю прочитать очерк Ольги Чайковской. А заодно намекну на то, где киношникам надо искать истории. Они всё жалуются, что нет хороших сценариев. Читайте советские газеты, читайте.
Дмитрий Жвания, 21 мая 2026 года
Исследование одного преступления
В пёстром потоке периодических изданий буржуазного Запада трудно найти газету или журнал, которые не повествовали бы об убийстве или насилии. Сообщения эти стали настолько обыденными, что они уже почти не воздействуют на эмоции читателя. Жестокость вошла в быт. Большинство убийств, совершаемых сегодня на Западе, имеет, как имели когда-то и в дореволюционной России, имущественную основу. За последние девять лет количество убийств в США возросло на 55 процентов, а грабежей – на 130.
Среди имущественных убийств есть одна категория – особая: это те случаи, когда они совершаются не «чужими» людьми, а родственниками. Преступление при этом совершает не гангстер-профессионал, не «закоренелый» убийца, а ни в чём предосудительном ранее не замеченный, вполне благопристойный член общества. Он идёт на продуманное жестокое убийство, чтобы овладеть имуществом своей жертвы.
Исследованием подобных преступлений насыщены тома судебных речей старых русских адвокатов; рассказами о них полны мемуары дореволюционных судебных деятелей. Дети богатого купца убивают отца, жена травит состоятельного супруга, дальние родственники сживают со света дядюшку, от которого можно ждать наследства.
В нашей стране подобное убийство – явление совершенно уникальное. Именно поэтому оно и привлекает к себе интерес не только юристов, но и психологов, социологов, писателей. Человек, совершивший подобное преступление, исследуется тщательно, как исследуется зоологами экземпляр вымирающего животного. Ведь обществу важно уловить, осознать, что заключает в себе такое судебное дело. Писательница Ольга Чайковская и поставила перед собой задачу: дать анализ явления в разрезе уникального у нас убийства.
Ольга Чайковская, «Литературная газета», № 25, 17 июня 1970 года:
Когда совершается убийство, наше первое душевное движение – жалость, чувство жгучее и беспомощное, потому что уже некому помогать. Всё кончено. Человек, кем-то любимый, человек, который, что ни говори, был чудом, и притом неповторимым, отправился в землю гнить. Тогда поднимается гнев, жажда возмездия. Но ни жалость, ни гнев не помогут нам теперь уже в главном – понять, что произошло. Ради чего был удар ножа? На что обменена человеческая жизнь? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно заглянуть в преступную душу до самых подвалов.
Это должны сделать юристы, и прежде всего следователь, так как начинает он. Но сперва ему предстоит решить другую, более простую, казалось бы, задачу – установить, что именно произошло и как, а это тоже не всегда просто. Представьте себе: молодая женщина не вернулась домой. Утром она поднялась рано, чтобы идти на праздничную демонстрацию. Позавтракала, попрощалась с мужем и ушла. Вот и всё. Ушла ясным утром и пропала – как в темноту. Больше об этом никто ничего не знает. Никому, кроме следователя, не разгадать загадки. А разгадать необходимо. Ради маленького сына, ради мужа и родных. Да и не могут живые люди исчезать с лица земли.
Итак, Вера собралась на демонстрацию. Муж уже проснулся, но ещё не вставал, а читал, лёжа в постели. Вера попрощалась и ушла, чтобы больше не вернуться.
Были праздники, и Андрей думал, что она где-нибудь в гостях, да и сам он загулял немножко. А потом начал обзванивать друзей и знакомых. Осталась одна надежда: их сын гостил у родных в другом городе, может быть, Вера поехала туда? Но и эта надежда угасла. Андрей не знал, что предположить, что делать. Жена взяла с собой деньги. Неужели она решила от него уйти? Но к кому? Совсем уже дикие мысли приходили ему в голову: накануне в загородной электричке они встретили незнакомого капитана торгового флота, к которому он, Андрей, немного приревновал. Может быть, она снова встретилась с капитаном? А может быть, ограблена и убита? Он донимал просьбами милицию и прокуратуру, ему всё казалось, что там плохо работают.
Но милиция и прокуратура, напротив, работали хорошо. Дело принял к своему производству старший следователь Ленинградской областной прокуратуры Г. Е. Подвидз.
Это не первое дело Подвидза, которое я изучаю, мне уже знаком его стиль работы. Пласты жизни он взрывает глубоко, вникая в суть характеров и взаимоотношений. Этот его психологический метод требует неторопливого и спокойного подхода к явлениям. А по натуре Подвидз, насколько я могу судить, человек взрывчатый, но не внешне, а сдержанно и подспудно. По блеску глаз можно регистрировать взрывы. Он плотный, вёрткий, в ходе разговора часто вскакивает, а если и сидит, то всё время что-то быстро чертит – то план некогда бывшей операции, то схему собственного хода рассуждений. Чертит и отбрасывает листки. Он вообще быстр – и в понимании мысли, и в действии. Такой удачный сплав: с одной стороны, хватка и стремительность, а с другой – неторопливая глубина анализа, умение равномерно и планомерно углубляться в суть предмета. «Следователь божьей милостью», – сказал мне о нём один юрист.
Теперь ему предстояло узнать, что случилось с Верой. Несчастье? Или она, подбросив ребёнка родным, гуляет где-то с неизвестным капитаном торгового флота? Расследование показало, что последнее никак не в её характере: она безмерно любит малыша и вообще человек долга. Ну а как ей живётся? Счастлива ли она? И какой у неё муж?
Инженер Кирюшин, молодой человек, стремящийся в науку, обладал множеством достоинств. Спокоен, воспитан, отличная выдержка. Исполнителен, пунктуален. Правда, несколько нудноват. У него хорошо поставлена речь, он любит подчас произнести длинное наставление. А так скорее человек деликатный, более того, застенчивый и робкий. Почему же робкий? Ответ на этот вопрос следователь получил, когда заинтересовался мамой Кирюшина.
Кирюшина-старшая – женщина с высшим образованием. Преподавательница техникума, она по совместительству не великий, но всё же комбинатор. Достать, ухватить, устроить – это пожалуйста, тут она поспевает оборачиваться. Подчас её деятельность прямо приходит в столкновение с Уголовным кодексом. Словом, мама – изрядный плут. Самоуверенна, развязна, эгоистична. А главное – обладает безмерно властным характером. Сын подмят ею совершенно и безропотно подчинил ей свою жизнь.
За Верой этот молодой человек ухаживал давно, ещё до того, как она после института поехала работать на Сахалин. Каждую неделю писал ей в письмах о своей любви, звал в Ленинград выходить за него замуж – «на готовую свадьбу». Вера приехала. Но они рассчитали без хозяина: мама воспротивилась свадьбе. Правда, тут произошло чудо: Андрей взбунтовался и на браке настоял (всё-таки есть у него характер), но «готовой свадьбы» не оказалось. Из дворца бракосочетаний гости – те, что не сбежали сразу, – потащились по городу, долго ходили, устали, нашли столовую, где и закусили наконец. Каждый из мужчин, пировавших на этом празднике, сам заплатил за пиво.
О Вере говорят, что она человек привлекательный, мягкий и милый, для неё такая свадьба была, должно быть, нелегка. Да и последующая жизнь тоже. Судьбу молодой семьи вершит мама, это она решает, иметь ли им ребёнка: разумеется, нет – ещё не готова квартира, не куплена мебель, какой может быть разговор? И Вера, которая мечтает о сыне, принуждена, обливаясь слезами, отправляться в больницу, куда её устраивает свекровь. От такой семьи можно и сбежать!
«Серенький, мой хороший, здравствуй!.. Я очень уже скучаю, всё время вспоминаю, как хорошо, что мы расстались без ссоры. Я больше не буду ссориться с тобой никогда, и ты должен понять меня: в моём положении настроение играет не последнюю роль…» Следователь читает письма, которые Вера писала мужу, когда ждала ребёнка и жила у матери. Какой чистый голос у этой женщины! «Прихварываю. Сейчас выписалась из больницы, а в доме нет денег, мама скрывает от меня это, мне страшно неловко, так как она старается покупать мне всё самое лучшее. Андрюша, как ни странно, но мне неловко говорить, чтобы ты прислал мне денег, наверно, никогда от этого не избавиться… Я уже поправилась с 53 кг до 58 кг, это мы вместе, конечно. Мне очень хочется, чтобы ты тоже разделял со мною эту радость. Наверно, ты мне это скажешь, если не пишешь, да. Серый?» Какой нежный и чистый голос!
Странная всё же свадьба и странные письма. Да любит ли Андрей свою жену? И что вообще любит его тихая душа?
Любит она начальство, это бесспорно. Когда Андрея вызывал к себе заведующий, он вставал, одёргивал одежду и шёл пружинным шагом. А сослуживцы, усмехаясь, глядели, как он, одёргивая одежду, идёт пружинным шагом. Он, как видно, веселел на глазах у начальства, может быть, потому так умел его развлекать. Была, к примеру, у заведующего слабость к анекдотам, и молодой инженер прилежно записывает в книжечку, где какие слышит анекдоты, чтобы не иссяк их запас. Разумеется, ездит с начальством на рыбалку. Читает мало, разговаривать с ним можно только о футболе.
Ну, а что же думало о нём начальство? «Человек неглупый, — рассказывает его заведующий кафедрой. – Средних способностей, но как преподаватель нас устраивал. Слагалось впечатление, что очень хорошо воспитанный, деликатный, застенчивый человек. Слагалось впечатление, что никакой развязности, разболтанности. Не припомню случаев вспыльчивости. Даже тогда, когда пробирал его здорово, он никогда из рамок не выходил». Скажем прямо, пробирать Кирюшина было за что, работал он неважно, да и знания его были посредственны. Но из рамок не выходил. Никогда.
Есть, однако, в этой тихой душе сильное чувство. Андрей очень привязан к своей двухкомнатной квартире.
Ещё когда возводился дом, молодой инженер на общественных началах осуществлял контроль над строительством. Когда дом был готов, но ещё не сдан комиссии и квартиры стояли запертыми, Андрей плечом вышиб дверь, сломал замок и целиком вывернул дверную коробку, – так ему не терпелось войти в своё жильё! Впрочем, он выворачивал дверь не так уж импульсивно: он знал, что будет её переделывать, как и многое другое, – переделывать и рационализировать.
Такая «вещная» лихорадка знакома, кажется, всем новосёлам, особенно если они долго мучались бесквартирьем, а потом получили кубатуру и комфорт. Наступает период, когда они, просыпаясь утром и засыпая вечером, думают только о полах и шкафах. Но тут была не преходящая лихорадка, а чувство глубокое и постоянное. Следователь был поражён тем, сколько энергии, способностей, выдумки вдруг обнаружил Кирюшин. Пущен в ход блат, мобилизованы все средства. Сам проектирует замысловатые шкафы, конструирует столы и полки (вот где он инженер!), по знакомству заказывает их на заводе, делает собственными руками, готов по десять раз переделывать (вот где он трудолюбив!). Подобно тому, как другие неудержимо рассказывают о ребёнке, так этот не может не говорить о квартире – о том, как циклевал пол (лезвием!), как красил его (польским лаком!), какие у него получаются антресоли. Вот где его любовь!
Я вам медленно рассказываю, а события, напротив, развивались очень быстро. Работники милиции и прокуратуры времени отнюдь не теряли и уже, как говорится, напали на след. Но прежде чем перейти непосредственно к криминалистике, проследим ещё немного психологическое исследование юриста. Оно тоже, как вы увидите, отнюдь не безынтересно.
Психологический метод, которым работает Подвидз, очень труден. Чтобы понять духовный мир другого, нужна собственная духовная культура. Вот почему этим методом не все умеют пользоваться, вот почему этому методу нужно специально обучать. Иной раз бывает такой «психологизм», что не знаешь, куда глаза девать от стыда. Так, в одном обвинительном заключении вина юноши доказывалась, в частности, и тем, что он при виде трупа побледнел, да не просто побледнел – все побледнели, – а больше других! Порою же психологические выводы подменяют работой на впечатление, как правило, скверное. Но это уже, конечно, не расследование, а фальсификация.
Есть тут, однако, и другая сторона. Психология – всё же слишком зыбкая почва, чтобы на ней одной можно было строить прочное здание доказательств. Ведь даже когда речь идёт о сравнительно простом – мотивации поступков, и тут возможны различные, подчас весьма субъективные толкования. Даже удар кулака – до чего вещь ясная – и тот может быть объяснён и подлостью души, и её благородством. А если речь о сложных человеческих отношениях? Словом, психологический метод, как мне кажется, должен быть скорее инструментом в ходе расследования, принадлежностью лаборатории, иначе как бы не стал психологизм заменять собой нехватку доказательств. Но в руках профессионала, как мы увидим, этот метод в высшей степени результативен.
Следователь недаром отметил себе то пиво, за которое каждый из мужчин заплатил отдельно. Когда дело касалось денег, Кирюшин был строг. Настолько строг и пунктуален, что сам подсчитывал почасовой заработок Веры (она преподаватель), а потом требовал у неё отчёта в её собственных деньгах. Какие уж тут собственные – ей выдадут записочку, в которой указано, что и почём купить. А вот на неё, на голубушку, на свою квартиру, Андрей денег не жалел никогда.
Подвидз сопоставлял показания свидетелей, письма, документы – получалась любопытная картина. Вот к примеру: в связи с ребёнком Вера одно время не работала, а вернувшись на работу, отвезла ребёнка к матери. Чтобы посылать туда деньги, ей приходится занимать у соседей. А у Кирюшина немалая зарплата и сбережения на книжке. Наступили холода, у Коленьки нет шапки. Вера ждёт получки, чтобы её купить, но по ошибке бухгалтерии зарплату ей не платят. Она в отчаянии: как быть? Взять у мужа? «Научись попрошайничать, тогда и проси», – ответит он, как уже отвечал. Он не даст, он только что заплатил двести рублей мастеру, который монтировал вставной шкаф.
От такой жизни можно, пожалуй, и с собой покончить?
Нет, она не собиралась кончать с собой – да у неё и не было к тому оснований. Мужа своего она поняла и уже не любила (к тому же у него появилась некая Элла, с которой он проводил всё время). Человек она самостоятельный, хороший специалист, сына всегда прокормит. Они с Андреем уже разводились однажды, потом помирились, но семьи всё равно не получалось и получиться не могло. Вера начала бракоразводный процесс, а если и отложила его, то лишь потому, чтобы «не трепать Андрею нервы» во время экзаменов в аспирантуру. Но на экзамене Андрей, как всегда, провалился, и теперь их развод уже ничто не задерживало.
Да. Вера ждёт не дождётся свободы, мечтает о спокойной жизни вдвоём с сыном. А сейчас готовится к празднику. Стирает, гладит. Делает маникюр и причёску. И даже прокалывает уши для серёжек – ходит с ниточками в ушах.
А теперь перейдём к самим розыскам пропавшей, которые шли стремительно.
Милиции не удалось установить ни одного человека, который видел бы молодую женщину в то утро, когда она, по словам мужа, ушла на праздничную демонстрацию. Зато удалось установить, что с тех пор, как они с мужем накануне вечером поехали в Гатчину, её вообще никто не видел.
День накануне исчезновения следователь восстановил по часам. Это был странный для Веры день, как, впрочем, и несколько последний дней. Муж вдруг волшебно изменился. Он стал приветлив, принёс духи, коньяк, конфеты – подарки к празднику. Надел фартук и принялся за уборку! Отдал часть зарплаты!
— Андрея не узнать, – рассказывала она соседке, – теперь только и слышно: «Вера, Верочка» – и на задних лапках. Я никогда и не видала его таким. Чуть не на коленях умоляет меня остановить дело о разводе – каково, говорит, ребёнку жить без отца!
Она, как видно, не верила в волшебство, но, может быть, всё же в глубине души надеялась на какое-то счастливое для сына разрешение семейных конфликтов?
Вечер этого дня. Вера зашла к соседке, рассказала ей про удивительные перемены, и женщинам приходит в голову – ну что же, мир так мир, отметим на радостях и праздник, и эти удивительные перемены, соберёмся, сядем за стол в девять часов! Сказано – сделано. Вера взяла у соседки два яйца для салата и пошла было готовить, но через несколько минут вернулась, чтобы извиниться: они с Андреем уезжают за город. «Вы же знаете, если Андрей сказал…» Соседка знала. Дома Кирюшин, вопреки мнению начальства, из рамок выходил – характеры, тем или иным образом подавленные, «выходят из рамок» там, где рамок нет. Дома бывали и «развязность», и «разболтанность», и кое-что похуже.
Вот как, оказывается, неожиданна была эта поездка. Да и не совсем понятна. Поехали они искать каких-то знакомых, не нашли и вернулись в Ленинград. Зато знакомых этих нашёл следователь – они Кирюшиных к себе не звали, не ждали и вообще давно потеряли их из виду.
— Совсем непонятно, – говорит Подвидз Кирюшину. – Вас приглашали в гости ленинградские знакомые, вы ответили, что заняты, уже приглашены, а вместо этого едете ночью за город к людям, которых и дома-то не было.
— Мы с женой поехали звать их на праздник.
— А была ли с вами сумка или портфель?
Это вопрос не простой, а тактический.
Тактика следователя! Казалось бы, если нужно обезвредить опасного врага, сделать это можно любой ценой. На самом деле, однако, не любой. Борьба? Да, борьба. Но она ограничена жёсткими правилами. В их числе есть категорические запреты. Нельзя играть на низменных чувствах – страхе, жажде мести. Нельзя пользоваться невежеством. Следователь не имеет права на ложь. Никакого. Никогда. Это правило не знает исключений. Если нам, непрофессионалам, кажется, что бывают такие случаи – особые, чрезвычайные, – когда следователь может солгать, так это от простоты души и правовой безграмотности. Ложь категорически запрещена законом. Обманывая («твой товарищ сознался!») или давая ложные обещания («признаешься – отпустим»), работник юстиции рискует опуститься до уровня своего противника, и если он лжёт, как он думает, из самых лучших побуждений, это мало меняет дело. Преступник прежде всего должен чувствовать нравственную дистанцию, а не думать, что торгуется с таким же проходимцем, каков сам: он должен чувствовать, что следователь противопоставлен ему не по должности, а нравственно.
Ну а если перед следователем не преступник, если честный человек – кто тогда на каком уровне окажется? Предположим, тот же Кирюшин, он ни в чём не виноват, но чувствует, что над ним сгущаются подозрения, он сбит с толку, испуган, не знает, что делать: сказать? утаить? Долго ли тут запутать его окончательно угрозами или ложью?
Ложь проистекает из профессиональной беспомощности, из неумения и незнания следственного ремесла. В том и заключается искусство следователя, чтобы вести борьбу одними только дозволенными средствами. Сошлюсь в этом на книгу А.[лександра] Р. [увимовича] Ратинова «Судебная психология для следователей». Там показано, что запутать преступника можно и без лжи, надобно только знать, как это делается, – методика разработана. Следователь расставляет ловушки? Конечно. Но вот дело в том, что ловушками они являются только для преступника, для честных людей они не ловушки, они нейтральны. Вот, кстати, мы с вами сейчас присутствовали при образцовой ловушке.
Подвидз спросил о портфеле. Кирюшин ответил: не было. Невинные вопрос и ответ. Кирюшин не знал, что Подвидз всё-таки нашёл неизвестного капитана (предоставляю вам судить, легко ли это – найти моряка, о котором только то и известно, что он ехал в электричке на Гатчину), тот хорошо запомнил своих случайных попутчиков, отлично помнил он также, что в руках у мужчины был портфель. В одну ловушку Кирюшин уже попался.
Они сидят друг против друга, и разговор их ровен – оба умеют владеть собой, – но вряд ли оба так уж спокойны.
— Сейчас, когда мы с вами разговариваем, – замечает Подвидз как бы мимоходом, – милиционеры и наши сотрудники прочёсывают Гатчинский парк. Четыреста человек идут развёрнутым строем.
Он знал, что Кирюшин не выдержит, несмотря на всё своё хвалёное самообладание. Следователь уже знал всё. Утром – в то самое идиллическое утро, когда он будто бы читал, лёжа в постели, – Кирюшин пришёл на свидание к Элле, и вид его был дик. Шатается, глаза провалились, зачем-то надел чёрные очки, в которых никогда не ходит. Милиция, которая теперь держала его под неусыпным надзором, сообщила, что он ездит в Гатчинский парк и бродит там, словно что-то отыскивая, что на работу он уже не ходит и стал пить, чего раньше с ним не бывало. Известие о прочёсывающих Гатчинский парк ему уже не под силу.
И Кирюшин не выдержал.
— Я хочу дать показания, – сказал он. – Я убил.
Подвидз сказал ему правду – милиционеры действительно прочёсывали парк, – но не всю. Потому что они уже нашли Веру. Она лежала, засыпанная землёй и гнилыми листьями, в старой воронке из-под снаряда. На голову ей была надета и завязана наволочка. Лежала она на боку. И ниточки были у неё в ушах.
— Я вам расскажу, как это случилось. Совершенно неожиданно. Я никогда не думал… Мы шли парком, заговорили о сыне и поссорились. Я вспылил, схватил с земли камень и в состоянии аффекта ударил её по голове. Она упала. Я испугался, побежал на дачу брата, тут недалеко, схватил на веранде какую-то тряпку (она оказалась наволочкой), чтобы обмотать ей голову и остановить кровь. Но было уже поздно…
— Нет, – сказал Подвидз. – Не так. Я расскажу вам, как это произошло на самом деле.
На самом деле всё было куда страшней. Когда Вера готовилась к празднику, её муж тоже готовился, тщательно и пунктуально, как всё, что он делает. В портфеле у него (вот откуда вопрос о портфеле) уже лежала наволочка – чтобы, когда придёт час, не запачкаться кровью.
Подвидз мог это доказать. Ведь следователю мало убедиться самому, он должен представить судьям доказательства. Дело в том, что на гатчинской даче, куда будто бы бегал Кирюшин, таких наволочек никогда не было, тем более на веранде. Зато в доме самого Кирюшина были найдены именно такие. «Криминалистическое исследование, – говорится в обвинительном заключении, – подтвердило, что наволочка, обнаруженная на голове убитой, и три наволочки, изъятые из квартиры Кирюшина, сшиты на одной бытовой швейной машине. Края срезов ткани на всех наволочках оказались обмётанными вручную, одинаковым способом, характерным для одного исполнителя (листы дела).
Товароведческая экспертиза, сопоставив наволочку, надетую на голову убитой, с наволочками из дома Кирюшина, заключила, что все наволочки изготовлены кустарно из ткани одного артикула, нитки и пуговицы, использованные при пошиве, способ обмётки швов и конструкция наволочек одинаковы. Кирюшин предвидит, что наволочка может плохо держаться на голове, а потому предусматривает специальную привязь из шпагата, кусок которого позднее обнаружен у него дома (листы дела – протокол обыска, акт товароведческой экспертизы), а также специальную фиксацию углов, для чего закладывает туда два куска канцелярской стиральной резинки. При обыске у него дома были найдены точно такие же резинки (листы дела – протокол обыска, акт криминалистической экспертизы)». Не было аффекта. Было хладнокровно обдуманное преступление. Кстати, милиционеры нашли в парке молоток, признанный экспертизой орудием убийства. Не камень, а молоток – видно, его-то и искал Кирюшин, когда сюда приезжал.
Мы знаем, что признание обвиняемым своей вины само по себе не может служить её доказательством. Зато в процессе расследования оно играет важную роль. Кирюшин от своих показаний отказался. Если бы следствие не располагало доказательствами, отказ этот осложнил бы дело. Но в короткую пору признания Кирюшин сказал, что может показать место, где сжёг одежду жены.
Поехали (с понятыми) в Гатчинский парк. Здесь всё уже было под снегом. Там, куда указал Кирюшин, у кустов разрыли снег и обнаружили след костра, золу, а в ней обгоревшие куски материи, пуговицы и недожжённую перчатку. Было доказано, что куски обгорелой ткани и пуговицы – остатки от пальто убитой (показания свидетелей, квитанция ателье, образец ткани ателье, товароведческая экспертиза, показания главного технолога завода пластмассовой фурнитуры и т.д.).
Следователь прочно замкнул цепь и запер её на замок. Он мог указать и причину преступления. Вера взбунтовалась. Если раньше, когда не было сына, она готова была уйти, ни на что не претендуя, то теперь она поставила вопрос о разделе имущества, алиментах и – квартире! Этого Кирюшин перенести не мог. Бешенство вспыхнуло в нём, тихое и оттого ещё более страшное.
Если вернуться к проблеме метода: в своём обвинительном заключении Подвидз широко черпал аргументы из мира субъективного. Но каждый из субъективных факторов был объективно доказан. Кирюшин скуп? Доказано. Поездка в Гатчину была подозрительна? Доказано. Но много ли весили бы скверные качества Кирюшина, если бы не было наволочки и костра? И странная поездка в Гатчину сама по себе не является уликой – мало ли что может прийти в голову молодым людям, которые ссорятся и мирятся! Словом, на одних субъективных факторах вины не докажешь.
Кто-то вспомнил, что Вера однажды сказала про мужа: «Вы его не знаете, он страшный». Никто её не понял, она же объяснить не смогла, да и сама не знала всей правды. Ну, а мы с вами? Теперь, когда знаем про воронку от снаряда, можем мы объяснить, что произошло? Можем мы понять эту тихую душу человека благополучного – пустую душу, в которой спокойно возникла, без спешки созрела, со всех сторон была обмозгована идея убийства? Из чего сфабрикована эта душа? Из чьих ошибок, промахов и преступлений? Нам важно это понять, потому что характер, с которым мы столкнулись, опасен своей потаённостью, от него никакая бдительность не спасёт и не защитят никакие карательные меры.
Что же он, прирождённый убийца? Отнюдь нет. Его вела ревность? Да нет же, к первому разводу он отнёсся благодушно, распил с приятелем бутылочку – и всё. А вот когда дело дошло до квартиры…
Вещей нынче в мире много, они потоком катят на нас – новые, элегантные, уверенные в себе, и чем дефицитнее, тем увереннее. Все эти холодильники, пылесосы, автомобили, они созданы для того, чтобы нас освободить. Как же это случилось, что они иных людей порабощают? Почему одни могут окружить себя вещами, любить их и оставаться свободными, а другие попадают в кабалу и теряют себя?
Все мы так или иначе общественно самоутверждаемся – утверждаем себя, как личность – в зависимости от цели, от условий и способностей: утверждаемся в творчестве (большом и малом), в детях, в знаниях, друзьях, жизненном опыте. Люди, духовно неразвитые, утверждают себя в вещах, но не в тех, которые делают, а в тех, которые приобретают. И чем скуднее душа, тем больше её тяга к гарнитуру.
Возникают отношения фантастические. Убийство ради квартиры – разве это не фантастика? Застенчивый инженер в очках, который аккуратно закладывает резинки в углы наволочки, – это не фантастика?
Грозная проблема бездуховности вырастает из дела Кирюшина. Надо, чтобы вещь знала своё место. Чтобы человек с детства был приучен чувствовать себя свободным от власти вещей. Чтобы не опустошали они душу, потому что бездуховность страшна. Она агрессивна, она охотно хватается за нож. Мы видели: она может самовзбеситься. И тогда гибнет человек, добрый и милый, которому жить бы да жить. Пустая душа – это всегда опасность.
