БУНТАРЬ ТОМПСОН, НОНКОНФОРМИСТ ТОМПСОН, РЕВОЛЮЦИОНЕР ТОМПСОН. И так в каждой статье про журналиста и писателя Хантера Томпсона. У него репутация едва ли не главного контркультурного американского писателя. Великий и Ужасный Томсон не давал порядочному американцу заснуть, сидел в засаде и держал его на мушке, чтоб в нужный момент спустить курок и – пам… Прямо в сердце.
Однако здесь стоит остановиться. Поставить точку. И признать, что в действительности Томсон не был Великим и Ужасным. Таким он стал со временем. Мифологизировался.
Существует такое направление в мире искусства, как «трансгрессивная литература». Главный шедевр (возьмём этого слово в кавычки) Томпсона «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» называют образцовым произведением данного жанра. Вопрос: справедливо ли это? Ведь в один ряд с Томпсоном ставят, к примеру, мрачного Уильяма Берроуза. Пристрелившего свою жену. Сидевшего на игле. Ночевавшего в мусорных баках.
У. Берроуз бедствовал, голодал. Еду искал в тех же мусорных баках, в коих спал, и делил её с толстыми нью-йоркскими крысами. Вместо сандвичей, любимого блюда Томпсона, У. Берроуз довольствовался хлебными корками и, если повезет, покусанным, но ещё теплым куском гамбургера. Пережив этот трагический опыт, он написал талантливую книгу «Джанки» (18+ — прим. ред.). Правдивую, страшную, депрессивную, как и сам У. Берроуз. И это, заметим, за двадцать лет до первых публикаций Великого и Ужасного Томпсона.
Да, персонажи Томпсона тоже в пугающих количествах принимают запрещенные вещества, тоже пьют, в основном ром и пиво, в каком-нибудь прохладном баре, спасаясь от жары, их посещают галлюцинации (всякие кусающиеся разноцветные чудища, похожие на рептилий), и всё же они чувствуют себя как будто бы прекрасно. Может, калифорнийское солнце (Томпсон жил в Калифорнии) благоприятно влияет на темперамент?
Короче, прозе Томпсона не хватает трагизма. Томпсон, скорее, нуарный автор. Внук Хамфри Богарта. Он пьёт, ведёт ночной образ жизни, попадает в какие-то глупые и нелепые передряги и умеет удачно выпутаться из них. Не хватает только коварной блондинки, стряхивающей сигаретный пепел прямо в стакан с виски, который, напустив на себя равнодушно-усталый вид, потягивает главный герой (Томпсон).
Томсон, безусловно, литературно одарён. Он пишет образно и ярко. Словом, его интересно читать. Но его нельзя причислить к гениям трансгрессивной литературы. Направление это зиждется на трёх китах. Выше упомянутый У. Берроуз первый из них. Дальше – француз Жан Жене и, самый старый и уважаемый из них, Шарль Бодлер. Вот кто по-настоящему будоражил буржуа. Бодлером, кстати, реально запугивали детей. Он в то время, в середине XIX века, во Франции Наполеона III, красил волосы в зелёный цвет и разгуливал под действием опиума по парижским улицам со своей любовницей Жанной Дюваль, танцовщицей из Гаити.
Шарль Бодлер, Жан Жане, Уильям Берроуз – несвятая троица. В основе их творчества лежит определённый экстремальный опыт, у каждого, разумеется свой, который они пережили и перенесли на бумагу. Для них не было целью шокировать публику (осознанный эпатаж – это как про Томпсона). Просто они отличались от большинства людей. Вели другой образ жизни. Склад ума у них был иным. У. Берроуз кололся, ночевал на помойках. Жан Жене воровал, в том числе томики Марселя Пуста из книжных магазинов, торговал собой, сидел в тюрьмах. Бодлер – поэт, кто первым в мировой литературе описал труп с той же творческой радостью, с какой до него поэты описывали цвет глаз любимой девушки, её румяные, как красная сторона у яблока, щёки, её смех, застывшего солнечного зайчика на подоле её белого платья.
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющий травы?
Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги
Все они умудрялись увидеть прекрасное в безобразном. Увидеть уродливое лицо и описать его так, чтоб читатель смог в него влюбиться. В беззубую улыбку.
У Жана Жене читаем:
«“Он сейчас умрет, я знаю” – это выражение из одной книги вылетело живым и кровоточащим, как крылышко воробья (или ангела, если только ангелы способны истекать алой кровью), слова, с ужасом произнесённые героиней дешёвого романа, напечатанного мелким шрифтом на пористой бумаге, похожей, говорят, на совесть распутников, развращающих детей».
(Жан Жене. Богоматерь цветов / Пер. с фр. Е. Гришина и С. Табашкин. –Москва: «Азазель», «Эргон», 1993)
Ух! Как слова, с ужасом произнесенные героиней дешевого романа, напечатанного мелким шрифтом на ПОРИСТОЙ БУМАГЕ, ПОХОЖЕЙ, ГОВОРЯТ, НА СОВЕСТЬ РАСПУТНИКОВ, РАЗВРАЩАЮЩИХ ДЕТЕЙ.
Это совершенно иная оптика. Для У. Берроуза, для Жене и для Бодлера эстетизировать безобразное было в порядке вещей. Они как бы говорят читателю: «Да, я так вижу миру. И я обязан об этом написать.
О клопе, ползущем по коже младенца, пахнущей присыпкой; о таракане, пожирающим крошки на кухонном столе; о крысе, копошащейся в мусорном баке; о змее, подползающей к разувшемуся человеку. Мой долг поместить их в один ряд с прекрасной молодой женщиной, расчесывающей белокурые волосы после воскресного сна; бабочкой, опустившейся на кончик носа дремлющей старушки. И я плевать хотел, что моё мироощущение отличается от твоего».
Томпсон писатель другого типа. Если проводить аналогию, его уместно сравнить Сергеев Довлатовым. И, пожалуй, с солнечным Генри Миллером. Милые, обаятельные, довольно традиционные авторы. У них не встретишь, того, на с то напорешься в книгах Жана Жене:
«Дивина умерла вчера посреди лужи крови, исторгнутой ею из собственной груди, она испустила дух, в последнем заблуждении приняв эту кровь за воплощение той самой чёрной пустоты, на которую с трагической настойчивостью указывала разбитая скрипка, увиденная у следователя в груде вещественных доказательств; так Иисус показывал на свою золотистую язву, в глубине которой билось Его огненное Святое сердце. Это – божественная суть её смерти. Другая – наша – явилась в потоках крови, залившей ее ночную рубашку и простыни (безжалостное разящее солнце улеглось на окровавленных простынях её постели), приравняв её смерть к убийству».
(Жан Жене. Богоматерь цветов / Пер. с фр. Е. Гришина и С. Табашкин. –Москва: «Азазель», «Эргон», 1993)
Они, Томпсон, Довлатов и Миллер, если б познакомились лично, отлично проводили бы время в каком-нибудь кабаке, притупляя литрами пива свою вечно ноющую, похожую на зубную, боль. А в этот самый момент кто-нибудь из несвятой троицы держал бы на руках холодное мёртвое тело, дергал его пальцы, и рыдал бы от извращённого мистического восторга.
Никита Соколов
