3 декабря 2014

Дмитрий ЖВАНИЯ. И треснул русский мир напополам

Jvania-vida-dura2Я долго пытался найти аналог той ситуации, которая сложилась в российском политическом пространстве в связи с событиями на Украине, а точнее — их оценкой. И нашёл: так же, как российское общество раскололо отношение к украинской революции и донецким сепаратистам, французское общество разбило дело Дрейфуса*.

Как нынче в России, так и во Франции более чем сто лет назад ещё вчера соратники посылали друг в друга громы и молнии. «Дрейфусар» — для одной части французов это было презрительной кличкой, а для другой — гордым именем. И наоборот. Шарль Моррас впервые громко заявил о себе именно как об антидрейфусаре. Он полагал, что обличать Дрейфуса и дрейфусаров — дело чести для каждого настоящего француза. А его тёзка, Шарль Пеги, пытался донести до сограждан пламя «дрейфусарской мистики».

«Различие во взглядах на дело Дрейфуса разводит вчерашних друзей и единомышленников, вносит раздор в семьи. Для одних Дрейфус — изменник, враг Франции, а его сторонники — евреи, иностранцы и люди, продавшиеся евреям, чтобы очернить честь французской армии; утверждать, что французский офицер Фердинанд Эстерхази занимался таким грязным делом, как шпионаж, значит клеветать на французское офицерство. Для других Дрейфус — отчасти случайная жертва, на которую пало подозрение только потому, что он еврей и человек нелюбимый, отчасти — жертва злобы людей, действовавших сознательно, чтобы выгородить Эстерхази и других», — читаем мы в статье о деле Дрейфуса.

Дело Дрейфуса раскололо Францию «надвое, на две различные партии, чётко отделенные одна от другой, вполне сложившиеся и профессионально, официально верящие: одна — в виновность, а другая — в невиновность, похваляющиеся своей верой: одна — в виновность, другая — в невиновность», вспоминал Пеги.

В российском обществе так же остро, как события на Украине, не отозвалось ни одно значительное событие: ни война в Чечне, ни августовская война с Грузией. Тогда в одной компании могли собраться как те, кто оправдывал Россию, так и те, кто её осуждал. Они спорили друг с другом или просто не затрагивали больной вопрос. Мало ли тем для общения?

Карикатура Каран д'Аша «Семейный ужин», 14 февраля 1898 года. Вверху: «И главное, давайте не говорить о деле Дрейфуса!» Внизу: «Они о нём поговорили…»

Карикатура Каран д’Аша «Семейный ужин», 14 февраля 1898 года. Вверху: «И главное, давайте не говорить о деле Дрейфуса!» Внизу: «Они о нём поговорили…»

Сегодня всё не так. «Бандерлоги» избегают общения с «ватниками» и наоборот. Нация, мыслящая её часть — те люди, которые не довольствуются похлёбкой, сваренной на информационной кухне российского дисциплинарного санатория, раскололась. И треснул русский мир напополам. Разлом всё ещё дымит… Те, кто не мыслит, воспроизводят бред российского телевидения. И Бог с ними. Обывателю уже приедается украинская тема. Оно и понятно — цены взлетели. Да и французским виноделам и крестьянам изначально было наплевать на дело какого-то еврея Дрейфуса. Историю изучают по реакции на событиях тех, кто вырабатывает смыслы.

Откровенно говоря, мне всё равно, как оценивают Майдан и его последствия разного рода позёры, любители вечеринок и вечные обитатели фейсбука. Но вот то, что пришлось разругаться или просто разойтись с некоторыми людьми действия, меня печалит. Принято считать, что оценка Майдана стала показателем того, кем человек или политическая организация являются на самом деле. С одной стороны, так оно и есть. Но с другой — в России киевский Майдан поддержали самые разные люди: от националистов-расистов до либералов с двойным гражданством. Да сами по себе события на Украине весьма сложные. Их невозможно оценить однозначно и безапелляционно.

Я совсем не переживаю, что окончательно разошёлся, например, с Лимоновым. Этот человек любит в политике только себя самого. Для этого Нарцисса главное постоянно быть в центре внимания. Вещать. А что вещать — не так для него и важно. Он столько раз менял свою позицию, что перестал быть интересным. То он с националистами, то с левыми, то с либералами, то опять с националистами, ещё и под имперским флагом, то вновь с левыми, предлагая им поддержать его оригинальный клич «Всё отнять и поделить!». Нынче он вообще решил, что «оппозиционная деятельность внутри России откладывается», она заморожена, ибо «война в Донбассе определяет русскую политику». Браво!

Под стать вождю и некоторые его соратники, которые, сидя в Москве или в Петербурге, кричат о солидарности с ДНР, ЛНР и прочим «русским миром». На этом фоне даже истеричный Дугин кажется верхом последовательности. Он как воспевал «солнечного Путина» (к сведению — существует ещё и «лунный Путин», которого Дугин не одобряет), так и сейчас молится на него.

Лимонов не интересен. Он флюгер. А его соратники даже не забавны. Это какие-то карьеристы в рамках своей субкультуры под названием «партия “Другая Россия”». На них можно внимания не обращать.

Но ведь есть в лагере борцов за «Новороссию» и те, кто в принципе «наши». Они против неолиберализма и либерализма в целом, за социальное государство, против превращения людей в планктон и потребителей, за восстановление индустрии и возрождение морали производителя, против кредитного рабства и ростовщической системы как таковой. Они прекрасно осознают, что война между Украиной и Россией — это трагедия восточного славянства, но её виновниками считают не Путина, а исключительно США, ЕС и их украинских марионеток.

В философии и психологии есть такое понятие, как апперцепция восприятия. Оно раскрывается очень просто: мы видим то, что хотим видеть. События на Украине настолько неоднозначные, что отвечают на любой запрос.

В наше время картинка явления часто вытесняет в сознании его суть. А украинская революция поставляет в информационное пространство самые разные образы. И они, образы эти, закрывают суть этого грандиозного события, а она, суть эта, кроется не столько в политике, сколько в метафизике. Рассуждая о соглашении с ЕС, новом составе Верховной рады, бизнесе Петра Порошенко и прочей политической пене, которая рано или поздно осядет, мы забываем о метафизической жертве, принесённой украинским народом ради того, чтобы стать нацией.

Мистическая суть Майдана и всей украинской революции гораздо важней, чем то, кто стал депутатом Рады. Конечно, противно, что в Раде заседают бляди, которые приезжают в этот представительный орган в дорогой шубе и сопровождении охранников, похожих на «хохлов» из фильма «Брат-2». Но кто сказал, что украинская революция закончилась?

Жертвы никогда не бывают напрасными. Напрасными они кажутся лишь тупым обывателям и кондовым материалистам. Герої не вмирають. Они остаются с нами для того, чтобы мистическая справедливость восторжествовала.

Мистика — очень ёмкое понятие. Конечно, это не только привидения, домовые и прочие персонажи триллеров. Шарль Пеги под мистикой подразумевал идею, ради которой не жалко умереть. Для него трагедией был процесс подмены мистики политикой. «Игрой, историей событий, человеческой низостью и греховностью мистика превратилась в политическое действие, или, точнее, мистическое деяние стало политическим действием, вернее, политика подменила собой мистику, политика поглотила мистику. Игрой событий, мало заботящихся о нас, думающих о другом, низостью и греховностью человека, думающего о другом, материя, бывшая мистической, превратилась в предмет политический. Такова вечная и бесконечно возобновляющаяся история», — писал Пеги в эссе «Наша юность».

Дело Дрейфуса, точнее — дрейфусарство, было для него всплеском, может быть, последним, французской «республиканской мистики» и одновременно — мистики христианской, от которой сама католическая церковь отошла.

«Наш дрейфусизм был религией, я беру это слово в самом буквальном, точном, его смысле, был религиозным порывом, и я настоятельно посоветовал бы всякому, кто возьмётся изучать, рассматривать, познавать какое-нибудь типичное, очень определённое, вполне готовое религиозное движение современности, воспользоваться этим уникальным примером. Добавлю, что для нас, в нашей среде, внутри нас самих это религиозное движение было христианским по сути, христианским по происхождению, оно росло из христианского корня, оно вытекало из древнего источника. Сегодня мы можем это признать», — объяснял Пеги.

Именно борьба за признание Альфреда Дрейфуса невиновным, за полное его оправдание стала для «мистиков-дрейфусаров» конкретным выражением борьбы за их идеалы. «Столь любимые нами Справедливость и Правда, за которые мы отдали всё, нашу юность, абсолютно всё, чему мы целиком отдали себя в годы нашей юности, вовсе не были умозрительными справедливостью и правдой, отнюдь не были мёртвыми справедливостью и правдой, не были справедливостью и правдой, вычитанными в библиотеке из книг, не были справедливостью и правдой, концептуальными и интеллектуальными, не какой-нибудь справедливостью и правдой партии интеллектуалов, а были естественными, христианскими и ни в коей мере не современными, были вечными, а не просто мирскими, были многими Справедливостями и Правдами, одной живой  Справедливостью и одной живой Правдой. Сегодня мы можем признаться, что из всей лавины чувств, которые привели нас к этому потрясению, к этому уникальному кризису, из всей лавины страстей, ввергших нас в это горение, кипение, вдохновение, столпотворение, в нашем сердце была лишь одна добродетель, и это была добродетель милосердия», — вспоминал Пеги.

Однако дрейфусарам-мистикам противостояли не только и не столько «антидрейфусары», сколько дрейфусары-политики, которые превратили «дело Дрейфуса» в инструмент политического торга. Особенно Пеги негодовал на Жана Жореса (на мой взгляд, это негодование было неоправданным).

С другой стороны, в антидрейфусарском лагере, Пеги видел немало патриотов Франции. Того же Шарля Морраса. Для них, антидрейфусаров, борьба за осуждение Дрейфуса тоже была мистикой.

«Эта кровь дымится, она будет вопить об искуплении, но искупить её должны не Вы, жертва благородного отчаяния, и даже не отвратительная клика в министерстве, а Ваши первые палачи, которых я называю открыто: это члены синдиката предателей, — негодовал 30-летний Моррас в статье «Первая кровь» после того, как полковник Юбер Анри покончил собой в тюрьме Мон-Валерьен 31 августа 1898 года**. — В нынешнем замешательстве национальных партий мы не смогли устроить погребальную тризну, достойную Вашей мученической смерти. Надо было потрясать на наших бульварах окровавленным мундиром и запятнанной шпагой, надо было пронести по ним гроб и преклониться перед саваном, как перед чёрным знаменем. К нашему стыду, мы не пытались этого сделать. Но всё же национальное чувство, хотя и разобщённое и часто направленное против самого себя, вновь пробудилось».

Шарль Пеги признавал: «Антидрейфусары и мы, дрейфусары, говорили на одном языке. Мы говорили на равных. Мы определённо говорили на одном патриотическом языке. Мы говорили на равных, как патриоты. Мы основывались на одних и тех же предпосылках, на одном и том же патриотическом постулате. Предметом спора и было как раз то, кто из нас — они или мы — лучшие патриоты, и то, что это стало предметом спора, уже доказывает, что они и мы вместе, мы были патриотами. К тому же мы были патриотами пылкими, может быть яростными, потому что нам публично отказывали в патриотизме».

Как это напоминает ситуацию в современной России! Наш патриотический лагерь расколот. Одна часть патриотов оказалась в одной корзине с лицемерной властью, ханжеским режимом, который, не имея идеологии, кроме идеологии личного и корпоративного обогащения, цепляется, дабы скрыть свою безыдейность, за все красивые идеи — от социализма до монархизма.

Другая часть патриотов — в компании с либералами. Среди либералов есть те, для кого права человека — тоже мистика. Делать с ними общее дело совсем не стыдно. Но ведь в либеральной среде немало прохвостов, которые всегда готовы продать свой либерализм подороже. И которым, в общем и целом, наплевать на права простого русского человека, страдающего от хамства начальства и воровства «крепких хозяйственников».

Французские дрейфусары-мистики, как признаёт Пеги, были «армией львов под предводительством ослов». Мы, русские сторонники Майдана, находимся в похожем положении. Чтобы год противостоять истеричной и хамской пропаганде против Майдана и не обращать внимания на вопли о «национал-предателях», надо быть, если не львом, то довольно смелым «животным». Но вот «вожди» движения солидарности с Украиной — хуже чем ослы. Они — ящерицы.

Чего и говорить — ситуация критическая. Если кто и выигрывает от этого раскола, так это режим — лицемерный, ханжеский, лживый и одновременно — циничный.

Для нас, для тех, кто был и остаётся союзником украинской революции, осознание того, что раскол патриотов выгоден власти, вовсе не должно приводить к мысли о  компромиссе с теми, кто сейчас рвёт глотки за «народный Донбасс». Но и мы не должны ждать от них покаяния. Будут каяться другие — те, кто ради меркантильных политических целей разжёг мятеж на Донбассе, кто делал всё, чтобы полыхнуло в Одессе и других городах украинского Юго-Востока. «Мистики» поймут и простят друг друга. А вот политиканов ждёт наказание.

Примечания:

*  Дело Дрейфуса — судебный процесс (декабрь 1894 года) во Франции и последовавший социальный конфликт (1896—1906), всколыхнувший всё французское общество, по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского генерального штаба, еврея, родившегося в Эльзасе (на тот момент эта провинция входила в Германию) капитана Альфреда Дрейфуса (1859—1935), разжалованного военным судом и приговорённого к пожизненной ссылке при помощи фальшивых документов и на волне сильных антисемитских настроений в обществе. Однако впоследствии Дрейфус был помилован (1899), а потом и вовсе оправдан (1903). В конце концов выяснилось, что секретные документы немцам продал Фердинанд Эстерхази, который к тому времени бежал из Франции.

** 30 августа 1898 года Юбер Анри сознался в подлоге документов, который привёл к осуждению Дрейфуса. Анри был арестован, в тюрьме он перерезал себе вены 31 августа.