25 августа 2014

Иван НИКОЛАЕВ. Война грёз

Посвящается отправившимся за мечтой петербуржцам Денису и Алексею

I-Nikolaev2-2Сей текст изначально и задумывался лишь как полемический ответ формата ProetContra на опубликованную «Ридусом» статью Сергея Сакина «Пушки и Музы». Но в процессе написания ответа кафедральные задачи и установки незаметно для самого автора сошли на периферию, превратившись исключительно преамбулу, за которой чересполосицу выстроился уже самостоятельный и достаточно отвлечённый текст.

Сергей Сакин тысячекратно прав, когда указывает на мистический брак Евтерпы и Ареса — поэзия всегда шла рука об руку с войной, всегда освещала, воспевала и оправдывала войну.

Без сакрализации и мифотворчества любая война лишь механическая вереница убийств.

Обратите взор вглубь земли — туда, где слоями культурного перегноя покоятся прошлые поколения, — очистите их боевые летописи от идеалистического пафоса и ужаснитесь чистым мотивам.

Вне песен северных скальдов меднобородые викинги суть банальные разбойники, без творчества миннезингеров феодальные склоки баронов никогда бы не обросли пафосом рыцарства, да и что бы заставило выпархивать из окопов души солдат в последних мировых мясорубках, как не «Прощание славянки» или «Лили Марлен»?

Секуляризованная, идейно стерилизованная война неприятна, — от Рабле до настоящего дня в её основе всё та же несуразная борьба за лепёшки. Без трансцендентного переживания, без прикрасы, без фигового листа Идеи и вне метафизики — война не привлекательна. Дурна. Нелепа. Бессмысленна.

И полыхнувшая брань в Украине здесь не исключение, а, скорее, даже иллюстрация. Карикатура голого милитаристского абсурда, который, несмотря на гипертрофированную медиа-экзальтацию и русская, и украинская нации принимают неохотно. Пока, стало быть. Ибо наложение определённого рода концептов на подогретую эмоцию рано или поздно даёт свой горький результат.

Без фигового листа Идеи и вне метафизики – война не привлекательна. Дурна. Нелепа. Бессмысленна / Картина Питера Брейгеля "Триумф смерти" (1562)

Без фигового листа Идеи и вне метафизики – война не привлекательна. Дурна. Нелепа. Бессмысленна / Картина Питера Брейгеля «Триумф смерти» (1562)

Характерно, что в своём эссе в качестве злободневного фронтисписа Сакин выводит (смею предположить, что из собственного цифрового трек-листа) некоторые фигуры современной культуры: белорусских анархистов «Ляписов», интеллигентного оппозиционера Шевчука, византийского прозелита Кинчева и остросоциальных реперов «25/17».

Все перечисленные выше имяреки — вне зависимости от выдержки, регалий и прочего однозначно относятся к так называемому андеграунду или контркультуре — единственному прибежищу неоскопившихся. Их мнения, отражённые в творчестве или действиях и подвергаются беглому анализу Сергея Сакина, в зависимости от собственных достаточно эклектичных концепций, раздающим кнута одним и пряника другим.

Я намеренно не буду говорить о правде, процентном соотношении справедливости и предвзятости в диалектике Сакина.

Куда более важно нечто иное. А именно то, что ни для кого из вышеперечисленных властителей дум Украина (в своей полноте от Майдана до Донбасса) не стала поводом к рефлексии. Место оной заменили голые реакция, а в тяжёлых случаях, — рефлексы и инстинкты. Всякий остался на своем шестке в персональной идеологической клетке. Все поэтические импульсы, приведённые в статье «Пушки и Музы», к сожалению, узко, почти математически, детерминированы — никакого процесса порождения смыслов в оных не находится. Всё настолько причёсано, стройно и рационально, что обуяет скука. И даже наличествующий традиционно поэтический профетизм в текстах музыкантов не позволяет разорвать каузальные скрепы-оковы.

Причина такого положения вещей кроется как в типично русской тоталитарности сознания, так и в откровенном обскурантизме масс — когда мифологическая самоидентификация перекрывает любые смыслы, даже в тех случаях, когда выбор обусловлен едва ли не случайностью.

Самый характерный образчик — это, безусловно, Константин Кинчев и его «Алиса».

Безусловный гений, поэт и творец. Признанный самим временем бунтарь против ханжества и фарисейства.

Но вот до уха пророка доносятся украинские метаморфозы и Кинчев выдаёт верноподданническую пошлятину: «Что делать? Своих поддерживать и за своих стоять! Любая госструктура состоит в основном из проходимцев, жуликов и воров, так что выбирать особо не из кого… Все власти предержащие одним миром мазаны. Но! Это наши жулики и воры, их и надо поддерживать в острой для страны ситуации…. Когда весь мир с маниакальным упорством обвиняет Россию во всех грехах, когда весь мир требует наказаний для России волей-неволей придётся сплачиваться с Властью. Со своей, не с чужой же….».

В своё время самый капризный русский философ Николай Бердяев достаточно красочно раскрыл сие явление верноподданничества и сервилизма на примере творческой реакции своего современника Василия Розанова на Первую мировую войну. «Вечно бабье», — заключил мыслитель. Вечно бабье.

Собственно, и «Ляписы», и Шевчук, и Кинчев лишь оттенили, акцентировали свои позиции. Антиимпериализм и творческая страсть разрушения первых обязывали поддержать Майдан; диссидентский пацифизм вечного хиппи, уважаемо удостоившегося перманентного наблюдения со стороны федеральных шпиков, однозначно требовал выступить против внешнеполитических действий Российской Федерации. Выгодно смотрятся сибирско-московские реперы, ограничившиеся стихами-зарисовками, этакой ретрансляцией событий. Но именно выгодно. До соловьёвского национального самоотречения во имя истины, до призыва к панславянской унии парни, к сожалению, не дотягивают. А ведь именно это и необходимо.

Используя крылатое выражение немецкого фронтовика и философа Эрнста Юнгера, можно характеризовать сегодняшнюю Украину как осуществление великой грёзы. Грёзы, что оправдывает принесение в жертву любого строя. Проблема лишь в том, что благословенная земля по злой иронии судьбы разродилась сразу двумя грёзами, так что младенец-миф оказался сиамским уродцем. С двумя головами, но одним сердцем.

В одной голове ожила давняя мечта о вольном государстве (насколько вообще может быть вольным государство), другая закружилась от импортированной идейке об ирредентистской хирургической операции по разрыву единой плоти и самостоятельной жизни. Что характерно, обе мечты одновременно и условны, и архитипичны. И там, и тут господствуют не эмпирические силы, а лишь идеальные представления об этих силах.

В итоге сконцентрированная на одной стороне идентичность объявила войну второй массе интегрированных тождеств. Единое тело стало покрываться язвами окопов и воронок, разрушенных жизней и домов. Обе грёзы принялись синхронно набухать, впитывая в себя, словно Лихо, все эмоции враждующих.

Пролитие крови оборачивается причастием кровью. Самое страшное, что любой акт героизма, как и любая жестокость, лишь питают грёзы. Мучениками, героями и извергами они становятся всё сильнее и всё величественнее. Так, что, в конце концов, заколдованный круг теряет все свои широты и долготы и где-то, в неподвластных глазу сферах, трагически замыкается.

Именно поэтому так привычно и уже почти обыденно слышать от друзей/приятелей/знакомых страшную фразу: «Я уезжаю воевать». И именно поэтому симптоматичным кажется следующее за тем уточнение: «За кого?»

Грёза не требует рефлексии. Грёза требует выбора.