18 августа 2014

Илья ШТЫКОВ. Мой принцип

Shtikov-12-aprМы стояли друг против друга, две измученные шеренги, дожившие до телесного осмотра. До телесного осмотра не дожил один лишь заступивший наряд, но это всё равно делало нам честь. Заступивший наряд трепетно и суетно наводил порядок, лелея надежду поспать в невообразимо длинном промежутке от нуля до чётырех часов. Я стоял по стойке смирно и предвкушал свои законные восемь часов, изучая ввалившиеся глаза товарищей по еженощному счастью, до которых мог дотянуться. На последнем издыхании командирского дня негромко общались командиры взводов.

«Ну что, орлы? Устали?» — бодро поздоровался появившийся командир роты, разнося по спальному расположению зловещие лучи своего быстро меняющегося настроения. «Никак нет» — прокатился в ответку жалобный хор стоящих, говорящий святую истину своей замирающей интонацией. «Не слышу?» «Никак нет» — грянул внезапно мобилизованный хор, отдаваясь немым упрёком в гулкой пустоте отходящей ко сну казармы. «Хорошо. Командирам взводов — приступить к телесному осмотру».

Расположение наполнил шёпот традиционных перекликов и тычков по неподобранным животам. Через несколько минут расположение сотрясли поочередные подходы и доклады. «Синяков-ссадин не обнаружено, нуждающихся в медицинской помощи нет».

Командир роты, сосредоточенно кивая, вглядывался в ввалившиеся грудки своих подчинённых. «Почему они не носят кресты? Чтобы все крещённые надели кресты! Мусульман у нас нет?» И исчез. Командиры взводов вновь бросились к личному составу, осматривать наличие нательных крестов. Со стороны центрального прохода донёсся бурчащий скептицизм старшины: «Этим мы войну не выиграем». Невысказанным аргументом на старшину покосился пропагандистский плакат «Служба в Почётном Карауле — трудная, но почётная!» — и старшина растворился в стороне, откуда появился его голос.

Мучительные минуты — и командир взвода дошёл до меня. «Почему нет креста, Штыков?» «Я неверующий, товарищ лейтенант». Слова «атеист» я отчего-то стеснялся со времен военкомата. В армии мне было абсолютно плевать на наступление клерикализма, преподавание православия в школе и прочую атеистическую заумь. Содержание осталось на гражданке, оторванные от жизни тезисы я давно затоптал на строевой, остались лишь пустые принципы. Но то были принципы!

«Как — неверующий? Как так можно?» Мой командир взвода пришёл, было, в суеверный ужас. «Товарищ лейтенант, мне не нравятся богатства Церкви», — ответствовал я с храбростью пленённого катара. Мой инквизитор внезапно смягчился. Он долго отчего-то распинался — он вообще любил поговорить, выставляя на обозрение свой странный акцент, спровоцированный то ли неправильным прикусом, то ли осетинским происхождением — насчёт того, как он меня понимает.

«Но верить во что-то надо!» — вывел наконец он нерушимый в банальности тезис и победно посмотрел мне в глаза — до этого он смотрел больше проникновенно. «Крещённый?» Я понял, что религиозная дискуссия окончена, я в ней сокрушительно разбит, и мне ничего не остаётся, кроме как оградить свои принципы святой ложью. «Никак нет». Не будут же они меня крестить, в самом деле?

Но командира взвода мой ответ произвёл в подлинный восторг. «Не расстраивайся, мы тебя покрестим, Штыков! Буду твоим крёстным отцом!» Идея стать крёстным отцом завладела его воображением, он произнёс какую-то цитату из одноименного кинофильма и пошёл дальше. Разбитый в пух и прах, я с замиранием сердца думал о повторном крещении в полковой церкви, пока окрик «Отбой!» не отправил нас по кроватям. Я мгновенно уснул, непоколебимый в своих принципах.

Крестить меня, разумеется, не стали, религиозная кампания затухла, не успев вспыхнуть. Вернувшись в жизнь, я вновь был принуждён думать, и принципы наполнились жизненной энергией, засияв скучным светом посреди пыльной реальности. Стоя в строю посреди разномастной толпы с никогда не подбирающимися животами (ибо не было тычка, что поставил бы их на место ), толпы, хмелеющей и тупеющей от здравого смысла , я не выдержал.

В памяти живо нарисовался сослуживец, жадно хлеставший после строевой ледяную воду из-под крана. Его иссушала особая, разрушительная жажда, которую он не мог утолить — он пил грязную столичную воду и блевал, пил и снова блевал, пока вошедший офицер не прервал его страдания ударом по затылку.

Вместо форменного кителя моё поколение носит неподбирающиеся животы и пьёт формальную логику до изнеможения и отвращения, выблевывало здравый смысл и снова припадало к вонючему источнику. У меня слабый нравственный желудок — мне стало тошно; шаг за шагом, и я сам не заметил, как вышел из строя.