20 августа 2011

Александр ШАРОВ. Последнее лето детства

Страна отмечает двадцатилетие победы добра (Борис Ельцин и «демократические силы») над злом (ГКЧП как квинтэссенцией консервативной советской бюрократии). Впрочем, добро и зло в этой дихотомии легко меняется местами — всё зависит от личных предпочтений того или иного комментатора или непосредственного свидетеля событий. Воспоминания сыплются как из рога изобилия.

Телеканал «Культура» и вовсе подошёл к празднованию юбилея с невиданным размахом, устроив целую ретроспективу ключевых для перестройки программ, передач и фильмов. За неделю зритель увидит и знаменитое выступление Андрея Сахарова под аплодисменты депутатов первого Съезда народных депутатов и постмодернистскую провокацию Сергея Курехина «Ленин-гриб», а апофеозом всего станет показ соловьёвской «Ассы» с вечно живым Виктором Цоем, погибшим за год до ГКЧП.

Волей случая я, как и миллионы других жителей СССР, тоже являюсь свидетелем августовских дней 1991 года. Нет, я не строил баррикады вокруг Белого дома и не пытался остановить танки, входящие в Москву. В моём маленьком провинциальном волжском городе никаких танков или баррикад не было.

19 августа 1991 г. Бронетехника в Москве

19 августа 1991 года был солнечным днём. У меня были каникулы и, как всякий школьник, я наслаждался последними летними денёчками. Помню, первые слова, которые я услышал тем утром, были слова отца: «У нас стране произошёл переворот!» Я не поверил сразу, подумал, что это какая-то шутка. Однако, включив телевизор, я обнаружил, что вместо кино или какой-нибудь программы показывают балет. Радио же не передавало ничего, кроме классической музыки. Это было странно. Обычно подобное изменение в сетке вещания означало, что умер генсек. Однажды, за несколько лет до этого, в день похорон одного из предшественников Михаила Горбачёва так же показывали балет и концерт классической музыки вместо любимой мной детской воскресной программы «Будильник». О том, что такое переворот, я тоже узнал благодаря советскому телевиденью. «Международная панорама» научила меня тому, что переворот, осуществляемый военными, — это плохо. ГКЧП окрестили путчистами, прировняв их к хунте Пиночета, которого в то время ещё не принято было восхвалять. Видимо, поэтому и я был на стороне «демократических сил».

Нет, конечно, я не разбирался во всех перипетиях политической борьбы того периода. Если честно, я не интересовался ею вообще. Политика была растворена в том воздухе, которым я дышал последние пять лет. Я слышал споры в очередях в магазине. Что-то читал в журнале «Огонёк». Даже во дворе среди ребят мы спорили о том, кто лучше — Ельцин или Горбачёв. Моя мама, как и многие в то время, поддерживала Ельцина. Впрочем, она не считала нужным выходить из КПСС, хотя солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ», опубликованный в одном из толстых литературных журналов, подорвал её веру в непогрешимость партии.

"Комсомольская правда" от 22 августа 1991 года

Впрочем, все эти страсти мало нарушили размеренную провинциальную жизнь. Люди продолжали заниматься своими повседневными делами. Никакого милицейского усиления или иных специальных мер безопасности в моём городке заметно не было. Большая политика творилась в Москве, остальная страна замерла в ожидание того, чья возьмёт!

Я не сомневался в победе тех, кто, как мы узнали из репортажей «Голоса Америки» или «Русской службы ВВС», выступил против «путчистов». Об этом я громко сообщил своей старшей сестре, пока мы с ней шли в огород. В нашей семье не было привычки «слушать голоса». Она посоветовала мне не особо распространяться на этот счёт. Я был искренне удивлен, так как не верил, что у нас в СССР возможно то, что происходило во время путчей в странах Латинской Америки.

Вечером мы всей семьёй смотрели программу «Время», где показывали выступление лидеров ГКЧП. Они совсем не походили на латиноамериканских путчистов. У одного из них тряслись руки. Словом, страха они не вызывали.

Все задавались вопросом, где Горбачёв? Почему он молчит? Версии множились. В конце концов, стало известно, что он содержится на даче в Форосе, что он жив, но до конца не было ясно — за ГКЧП он или против. Главным героем тех дней был, несомненно, Ельцин. Он был на пике своей популярности, и народ прощал ему всё, включая падение с моста по пьянке. Он был решителен, и у него не тряслись руки, как не тряслись они и в октябре 1993 года. Смелым, как известно, сопутствует удача.

Знаменитое обращение Бориса Ельцина с танка

Двадцать первого числа все карты ГКЧП были биты. В Москве народ ликовал, в моём городе какие-то люди (а может один человек?) написали на автовокзале: «Пуго — умер от испуга»! (Борис Пуго, участник ГКЧП, министр внутренних дел, застрелился после провала путча. – S.N.). Переворот закончился, силы добра победили (или напротив, проиграли).

В сентябре нам уже не надо было носить пионерские галстуки, проводить политинформацию или оставаться на слёт школьной дружины после уроков. Затем необязательной стала и школьная форма. Происходили вещи и похуже, когда рубль стал свободно конвертируемым и все сбережения нашей семьи обесценились. СССР ужался до размеров СНГ. Потом появились челноки, растворимый сок «Юппи», ваучеры, ещё один путч, реклама с подмигивающим мужиком, МММ, война в Чечне. Всё это было потом в другой стране и в другое время, а моё последнее советское лето закончилось в Августе 1991.