18 сентября 2017

«Марсельеза» или «Интернационал»?

Алексей СЕМЁНОВ

Осень 2017 года проходит в России под знаком 100-летнего юбилея Великого Октября. Красная дата — повод повторить азы марксистской теории классовой борьбы, критически переосмыслить итоги и уроки великих революций прошлого, чтобы лучше понимать настоящее и зорче разглядеть ближайшее будущее.

Азбука революции

К очередной годовщине штурма Бастилии автор этих строк написал статью «Россия после Крыма: Красный Май или Красный Октябрь?», где приводились параллели между важнейшими вехами социально-политической истории России и Франции. Там же говорилось о вероятности новой революции в РФ вследствие системного, всеобъемлющего кризиса экономики (базиса) и государственности (надстройки). Теперь настало время подробнее рассмотреть вопрос об исходных объективных предпосылках, характере и движущих силах грядущих перемен.

В отличие от спокойной и постепенной эволюции революция — это радикальное, коренное, глубокое, качественное изменение, переворот, «большой скачок» в развитии общества, страны

Прежде всего, напомним стандартную энциклопедическую формулировку термина «революция» как социально-политического явления, феномена. В отличие от спокойной и постепенной эволюции революция — это радикальное, коренное, глубокое, качественное изменение, переворот, «большой скачок» в развитии общества, страны. А то и группы сопредельных стран — тогда речь идёт о трансграничной революционной «волне» (наподобие «Арабской весны»).

Объективные и субъективные предпосылки, внутренние и внешние факторы революций, их восходящие и нисходящие фазы, точки равновесия и бифуркации невозможно понять без знаний о цикличности исторических процессов, в отрыве от широкого исторического контекста.

Межформационная (внесистемная, социально-политическая) революция ведёт к переходу от одной общественно-экономической формации к другой, более современной и прогрессивной.

По Ленину у революционной ситуации три признака: два объективных — «верхи» не могут, «низы» не хотят; «субъективная перемена» — широкие массы активизируются и вовлекаются в политическую борьбу, идеи становятся материальной силой.

Различают революции социальные и политические, межформационные и внутриформационные. В результате глубинных «стихийных» социальных сдвигов, системного кризиса и «массовой», «низовой» социальной революции на историческую авансцену выдвигается новый передовой социальный класс — буржуазия или пролетариат.

В результате структурного кризиса («болезней роста») и политической революции (государственного переворота) происходит смена власти, перегруппировка «верхов» и перераспределение властных ресурсов в рамках сложившейся системы (формации), внутри «политического класса». Смена фракций политической элиты не влечёт радикальную смену господствующего социального класса.

Китайский иероглиф слова «кризис» состоит из двух корней: «опасность» и «возможность». Если этот китайский смысл применить к понятию «предреволюционный кризис», то получится, что это — «опасность» социального взрыва, коллапса экономики и государственности, смуты (руины) и гражданской войны. И одновременно структурный кризис — это призрачный шанс, «возможность» избежать, проскочить «опасность».

Межформационная (внесистемная, социально-политическая) революция ведёт к переходу от одной общественно-экономической формации к другой, более современной и прогрессивной: буржуазная — от феодализма к капитализму, пролетарская — от капитализма к «низшей фазе коммунизма» — социализму.

Внутриформационные («гибридные» социально-политические и «чисто» политические) революции — верный симптом того, что новое ещё не окончательно утвердилось в борьбе со старым, политическая «надстройка» не пришла в соответствие с экономическим базисом.

Межформационные революции заведомо обречены. Ни одна из них не может «с наскока», на короткой дистанции решить все насущные задачи, расчистить все преграды на пути к более передовому общественному строю. Невозможно и перескочить формацию, этап в развитии производительных сил и производственных отношений, перейти от феодализма к раннему социализму или от домонополистического капитализма к коммунизму.

Наряду с «приливами» и «отливами» революционных волн возможны зигзаги и витки спирали, диалектическое отрицание отрицания, контрреволюция, реакция, реставрация и регресс, внешняя контрреволюционная интервенция и ответный «экспорт революции», перерождение в бонапартизм и даже вырождение в тиранию и деспотию, репрессивную террористическую диктатуру.

Уроки французского

Великая Французская революция — это заведомо обреченная межформационая (раннебуржуазная) социально-политическая революция в полуфеодальной державе. ВФР снесла «надстройку» многовекового Старого Порядка — сословные перегородки, абсолютную монархию династии Бурбонов, но впереди Францию и с ней всю Европу ждала мучительная «догоняющая» раннекапиталистическая модернизация базиса, промышленный переворот — многолетний переход от мануфактуры к машинной (фабричной) индустрии.

Со штурма Бастилии в мировой истории начался «Долгий XIX век» (1789-1914

Со штурма Бастилии в мировой истории начался «Долгий XIX век» (1789-1914). Автор термина — британский историк-марксист Эрик Хоксбаум. В истории Франции революция открыла ещё более длительный мегацикл, включающий и почти весь «Короткий XX век» (1914-1991).

На тернистом пути к капитализму Франция пережила лихолетье Наполеоновских войн, реставрацию Бурбонов и ещё три буржуазные революции (внутриформационные и политические) с последующими циклами постреволюционной стабилизации и трансформации, колониальной экспансии: Июльскую революцию (1830) и «царство банкиров» Орлеанской династии, «Весну народов» (1848) и классический бонапартизм II империи, «Сентябрьскую революцию» (1870) и установление III Республики.

В истории Франции революция открыла ещё более длительный мегацикл, включающий почти весь «Короткий XX век» (1914-1991).

В 1848 и 1870 годах дважды возникали объективные предпосылки для новых буржуазных революций, дальнейшего развития молодого французского капитализма вширь и вглубь, подъёма производительных сил. Но в силу тех же объективных причин были заведомо обречены две попытки первых в мировой истории пролетарских (раннесоциалистических) — а значит, межформационных — революций.

В июне 1848 года генерал Кавеньяк подавил восстание парижских рабочих, выступивших под лозунгом «Да здравствует демократическая и социальная республика!». Ленин назвал эти трагические события «первой великой гражданской войной между пролетариатом и буржуазией». Весной 1871 года недолго просуществовала Парижская Коммуна.

Базис и надстройка «корпоративной стадии» французского капитализма обрели относительную зрелость и устойчивость после «первого нефтяного афтершока» (1973). Этому предшествовали две мировые войны, Великая Депрессия, образование Европейского Сообщества (1957), установление V Республики (1958).

Особо отметим ещё две внутриформационные социально-политические (демократические) революции в метрополии — Освобождение (1944-1945) и «Красный Май» (1968). А также две «периферийные» социально-политические (национально-освободительные) революции периода распада Французской колониальной империи — Вьетнамскую (1945) и Алжирскую (1954-1962).

Когда Францию потряс «Красный Май» с почти 10-миллионной всеобщей стачкой, для режима личной власти де Голля пошёл обратный отсчет. Кризис голлизма разразился на фоне поражения в «грязной войне» в Алжире, выхода Франции из военной структуры НАТО (и эвакуации штаб-квартиры блока из Парижа в Брюссель), противоречий внутри «Общего рынка» (французского вето на приём Британии в ЕС), структурной перестройки и капиталистической концентрации экономики, упадка староиндустриальных районов.

Русская рулетка

Единое централизованное государство на большей части Европейской России сформировалось в Раннее Новое время, к началу XVII века, непрерывно существует и модифицируется уже четыре столетия подряд. Трансформация российской государственности имеет свои собственные темпы, ритмы и объективные циклические закономерности.

События 1917 года можно рассматривать и как «двуединую» Великую Российскую революцию

На рубежах календарных столетий Россия регулярно переживает «великие потрясения», грандиозные социально-экономические, военные, внутри- и внешнеполитические катаклизмы. На начало XVII века пришлось Смутное Время, на начало XVIII века — реформы Петра Великого, на начало XIX века — Наполеоновские войны. XX век начался с революций, мировой и гражданской войн, а завершился мучительным распадом СССР и просоветского «социалистического лагеря» после поражения в «холодной войне».

В двухвековой истории Российской Империи несколько раз повторялся один и тот же цикл, включавший серию умеренно-либеральных реформ в духе «просвещённого абсолютизма» и последующую консервативную реакцию на них, с краткосрочными династическими кризисами (междуцарствиями, дворцовыми переворотами и даже цареубийствами). Притом в царствование одной и той же особы внутри- и внешнеполитический курс мог меняться, вследствие подковерной борьбы разных придворных «партий».

В двухвековой истории Российской Империи несколько раз повторялся один и тот же цикл, включавший серию умеренно-либеральных реформ в духе «просвещённого абсолютизма» и последующую консервативную реакцию на них.

«Дней Александровых прекрасное начало» завершило эпоху дворцовых переворотов XVIII века, но навсегда было омрачено убийством Павла I. Смерть самого Александра I «Благословенного» в Таганроге привела к междуцарствию, пока решался вопрос, кому из братьев умершего царя унаследовать престол — Константину или Николаю. Ситуацией не преминули воспользоваться дворянские революционеры-декабристы, а возможно, какая-то стоявшая за ними придворная группировка.

Восстание декабристов — заведомо обречённая попытка «верхушечной» политической революции (государственного переворота) в большой аграрной стране, где раннекапиталистический (мануфактурный) уклад ещё не смог потеснить господствующий феодально-крепостнический уклад. Не могли тогда привести к революции и волнения «низов» — Севастопольское восстание (июнь 1830 года), «холерные» бунты в Петербурге (июль 1831 года) и провинции.

В отличие от абсолютистской Франции конца XVIII века, в самодержавной России первой трети XIX века не возникли объективные предпосылки для революционной ситуации и межформационной (антифеодальной, раннебуржуазной) социально-политической революции.

По времени с «холерными» бунтами в русских городах и весях совпало Польское (Ноябрьское) восстание (1830-1831). Эта национально-освободительная «аристократическая революция» против царизма была вызвана общеевропейским эффектом, который произвели «Три славных дня» — Вторая Французская (Июльская) революция (1830). События в Польше также расстроили планы Николая I по интервенции против Бельгийской революции.

Отмена крепостного права (1861) и другие «Великие реформы» в царствование Александра II (1856-1881) — запоздалая волна либерализации и раннекапиталистической модернизации, незавершённая «революция сверху», чтобы подновить фасад, предотвратить или отсрочить межформационную (раннебуржуазную) социально-политическую революцию, надвигавшуюся в условиях системного кризиса феодально-крепостнического строя.

Энгельс в статье «Внешняя политика русского царизма» (1890) отметил, что положение в современной ему Европе определяли три факта: аннексия Эльзаса и Лотарингии бисмарковской Германией; стремление царской России к Константинополю; всё жарче разгоравшаяся во всех странах классовая борьба между пролетариатом и буржуазией, показателем которой служил наблюдавшийся повсюду подъём социалистического движения.

Первая Русская революция (1905-1907) — внутриформационная (буржуазная) социально-политическая революция, которой предшествовали мировой экономический кризис (1900-1903) и поражение в «маленькой победоносной» русско-японской войне.

Советы рабочих депутатов в Иваново-Вознесенске и Петербурге, баррикады на Красной Пресне — заведомо обречённые первые локальные попытки новой межформационной (пролетарской, раннесоциалистической) социально-политической революции.

Февральская революция — внутриформационная социально-политическая (буржуазно-демократическая) революция в экстремальных условиях «Великой» мировой империалистической войны и системного кризиса российского военно-феодального империализма.

Великая Октябрьская революция — социально-политическая революция, незавершённая межформационная (пролетарская, раннесоциалистическая, антибуржуазная, антиимпериалистическая) по форме, радикальная внутриформационная по объективному содержанию.

События 1917 года можно рассматривать и как «двуединую» Великую Российскую революцию. Во время разразившейся на просторах рухнувшей империи гражданской войны противостояли друг другу несколько революционных «лагерей»: «красный» (большевистский, советский, интернационалистский), «белый» (февралистский), «зелёный» (повстанческое движение на селе) и разноцветный «национальный» (в нерусских регионах). Наиболее рельефно это великое противостояние проявилось на территории Украины.

Красное колесо

Гимном российского Февраля стала «Марсельеза», гимном Красного Октября — «Интернационал». Если «Долгий XIX век» начался с Великой Французской революции, то о «Коротком XX веке» возвестил выстрел крейсера «Аврора».

Если «Долгий XIX век» начался с Великой Французской революции, то о «Коротком XX веке» возвестил выстрел крейсера «Аврора»

Под лозунгами мировой пролетарской революции большевикам пришлось на ходу и в спешке решать давно назревшие неотложные задачи выхода России из системного кризиса, «догоняющей», форсированной, а потому авторитарной и варварской, капиталистической модернизации.

Ленин в 1917 году говорил: «Либо смерть, либо догнать и перегнать передовые капиталистические страны». Ровно за 10 лет до начала Великой Отечественной войны Сталин констатировал: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Народнохозяйственный комплекс СССР и сообщества «социалистических» государств (СЭВ) не успел вовремя адаптироваться к научно-технической революции. Неуклонно росла международная изоляция Советского Союза, силы которого постепенно истощались в гонке вооружений и «холодной войне».

Сталинизм («красный бонапартизм») с его неизбежными эксцессами (раскулачивание, репрессии, депортации) — не трагическая случайность, а объективная закономерность. Передовые империалистические державы-конкуренты когда-то тоже проходили этот драматический этап, пусть и в других масштабах и конкретно-исторических обстоятельствах.

Достаточно вспомнить, как развивался капитализм в «мастерской мира» и «владычице морей» — в Британии, с её колониями и доминионами. Тут можно найти прозрачные аналогии и с коллективизацией (огораживания), и свой «ГУЛАГ» (каторга в далёкой Австралии), и «голодоморы» (Ирландия, Бенгалия). Уточним, что корни этих трагических явлений связаны не с сознательным злым умыслом, а с объективными факторами: аграрной перенаселённостью, нехваткой земельного фонда, монокультурой, отсталой агротехникой, низким плодородием и урожайностью и т.д. Вовсе не случайно, что мальтузианство и социал-дарвинизм появились именно в Англии.

На протяжении почти всей истории СССР в советской модели «социализма» диалектически сочетались две противоречивые тенденции: внутреннее развитие сверхцентрализованного государственно-монополистического капитализма вглубь (включая «международное социалистическое разделение труда» в рамках просоветского «соцлагеря») и внешняя великодержавная «социал-империалистическая» экспансия («экспорт революции») вширь.

Историческое значение двух мировых войн первой половины XX века и связанных с ними волн революций можно сравнить с ролью, которую в первой половине XIX века сыграли Наполеоновские войны, «Весна Народов» и Крымская война.

«Оттепель» («десталинизация», 1956-1964) и «Застой» (1965-1985) на новом витке исторической спирали в новых условиях воспроизвели некоторые явления вековой давности — эпохи раннебуржуазных «Великих реформ» и последующих Контрреформ. Например, в идейно-культурной жизни снова возник феномен «шестидесятников».

Как и «Великие реформы» Александра II, хрущевская «Оттепель» была прежде всего косметическим ремонтом сложившейся системы, политической (внутриэлитной, номенклатурной) «революцией сверху» в ответ на глубокие социальные сдвиги «снизу». Но если «Великие реформы» были обусловлены системным кризисом феодально-крепостнического строя, промышленным переворотом, сменой технологических укладов, то «Оттепель» — не системным, а только структурным кризисом советского «социализма». К середине 1950-х годов была восстановлена экономика западных регионов СССР, пострадавших от нацистской оккупации и боевых действий, достигнуты довоенные объёмы производства.

Если сравнивать дипломатию Горчакова и дипломатию Громыко, то принципиально отличались международная обстановка, внешний фон, мировой баланс сил. Николаевская Россия потерпела поражение в глобальном конфликте того времени — Крымской войне. Несмотря на тяжёлые и невосполнимые потери, сталинский СССР выстоял и одержал Великую Победу во второй мировой войне, стал второй сверхдержавой, создал ядерный арсенал и готовился к освоению ближнего космоса.

Несмотря на «холодную войну», Ялтинско-Потсдамская система международных отношений свела к минимуму опасность новой большой и «горячей» войны в центре Европы. В результате антифашистских революций (1944-1949) в Восточной Европе и Восточной Азии сформировалась «мировая система социализма», в орбиту которой тогда входил маоистский Китай с его 600-миллионным населением. В «третьем мире» развернулись необратимые процессы деколонизации, возникло влиятельное Движение Неприсоединения.

Как и хрущевская «Оттепель», горбачевская «Перестройка» была очередной внутриформационной, номенклатурной политической «революцией сверху». Однако в отличие структурного кризиса роста в послевоенном СССР, исходные обстоятельства «Перестройки» больше напоминали системные кризисы, приведшие к «Великим Реформам», Февральской и Октябрьской революциям.

Народнохозяйственный комплекс СССР и сообщества «социалистических» государств (СЭВ) не успел вовремя адаптироваться к научно-технической революции. Неуклонно росла международная изоляция Советского Союза, силы которого постепенно истощались в гонке вооружений и «холодной войне» уже не только с США и большим «западным» блоком, а фактически против ситуативной коалиции этого «мегаблока» с другим центром силы — постмаоистским Китаем, бывшим союзником просоветского «соцлагеря». Мощными катализаторами деструктивных процессов внутри СССР стали также затяжная Афганская война и Чернобыльская катастрофа.

Волна революций в странах Восточной Европы («Осень Народов» 1989 года), «поющая революция» в республиках Прибалтики, этнические конфликты и «парад суверенитетов» в СССР и Югославии, распад просоветского блока, политический кризис в постсоветской России (1992-1993) заслуживают отдельного внимания.

Эти социально-политические (необуржуазные) революции проходили под антикоммунистическими, антиноменклатурными, общедемократическими и националистическими лозунгами. Но насколько логично и корректно расценивать эти события как межформационные революции, или только как контрреволюцию, «реставрацию капитализма», отказ от социализма? Ведь разве можно считать Красный Октябрь только своеобразной леворадикальной «контрреволюцией» (диалектическим отрицанием отрицания) по отношению к «белому» Февралю?

Новая волна

Если считать советский «социализм» и его изводы не «низшей фазой коммунизма», а только особым вариантом госкапитализма под красным флагом, то события 1989-1993 годов — это межформационные революции по форме, внутриформационные по объективному содержанию. Как и сам большевистский переворот 1917 года.

События 1989-1993 годов — это межформационные революции по форме, внутриформационные по объективному содержанию

Развал СССР только ускорил и обострил системный кризис почти во всех бывших странах просоветского «соцлагеря», и каждой стране пришлось самостоятельно искать выход из исторического тупика. «Десоветизация» и «декоммунизация» («дебольшевизация») — это шаг ни вперед, ни назад, а в сторону, «боковой тренд», ни туда, ни сюда.

Притом почти везде, даже в государствах Балтии, властные рычаги и контроль над базовыми экономическими ресурсами (путём номенклатурной приватизации) за собой сохранил прежний «политический класс», или его новое поколение, высшее и среднее звено. Для «гарнира» в ново-старую элиту были инкорпорированы номинальные фигуры, свадебные генералы, «зиц-председатели»: статусные диссиденты, цеховики, фарцовщики, назначенные олигархи, «ночные губернаторы», ряженые атаманы и т.п.

Для «гарнира» в ново-старую элиту были инкорпорированы номинальные фигуры, свадебные генералы, «зиц-председатели»: статусные диссиденты, цеховики, фарцовщики, назначенные олигархи, «ночные губернаторы»…

В случае с темпами «посткоммунистического» транзита в России свою роль сыграли такие объективные факторы, как размеры территории, особенности сети крупных городов — инновационных центров, сырьевая направленность экономики.

В процессе выхода из позднесоветского системного кризиса и преодоления его долгосрочных последствий постсоветский периферийный капитализм в РФ сталкивался с серьёзными проблемами. Две войны в Чечне привели к гибели десятков тысяч людей, колоссальным разрушениям материальной инфраструктуры. Медленный экономический рост и реальная макроэкономическая стабилизация начались только после дефолта августа 1998 года и роста мировых цен на нефть, а затем также на газ, металлы, древесину, зерно, другие виды сырья и полуфабрикатов.

Запаса прочности хватило ровно на 10 лет — до августа 2008 года. Хронологически российский финансовый кризис грянул почти сразу после «пятидневной войны» на Южном Кавказе. Но, как и «Арабская Весна» и Украинская революция, он становился неизбежен в условиях мировой «Великой Рецессии», начавшейся в 2007 году с ипотечного кризиса в США. Одна из примет того времени: европейцы всё чаще вспоминали и читали классику — «Капитал» Карла Маркса.

В 2010-е годы сырьевая экономика (базис) и умеренно-авторитарный бонапартистский политический режим (надстройка) периферийного капитализма в РФ функционируют в условиях неустойчивого многофакторного динамического равновесия, повышенной турбулентности на фоне нового этапа непрерывной глобальной информационно-коммуникативной революции.

В 2008 году российский кризис носил структурный характер — из-за отраслевых диспропорций и внешней конъюнктуры. После Евромайдана, «вежливой» аннексии Крыма, «гибридной» войны на Донбассе, секторальных санкций, этот кризис перешёл в новое качество, обрёл черты системного.

Обнажились врождённые пороки и язвы постсоветского «недокапитализма»: неконкурентоспособность, техническая отсталость, односторонняя зависимость от конъюнктуры на мировом рынке (цены на нефть, курс рубля к доллару и евро), бегство капитала, эфемерность «среднего класса», массовая нищета и бедность, коррупция, незрелость политической культуры и институтов буржуазной демократии.

Вместо послесловия

Уроки «Великих Реформ» 1860-х годов, двуединой Великой Российской революции 1917 года, краха Перестройки и развала СССР учат, что системный (всеобъемлющий) кризис приводит к революционной ситуации, массовым протестам и социально-политической революции «снизу», если власть не способна вовремя «спустить пар», провести радикальные реформы, «революцию сверху».

Путинизм может повторить судьбу голлизма, а «посткрымская» Россия может пережить свой «Красный Май».

Исторически сложилось, что по темпам технико-экономической модернизации, политической либерализации и демократизации сравнительно компактная по территории Франция опережает необъятную Россию с интервалом примерно на полвека (на один среднесрочный исторический «мезоцикл» в 45-55 лет). А значит, путинизм может повторить судьбу голлизма, а «посткрымская» Россия может пережить свой «Красный Май». 

На сегодня глухое недовольство критической массы российских «низов» ещё не достигло точки кипения, точки невозврата. Самогипноз, пропагандистский миф о «крымском консенсусе» и мантра «Крым наш» по инерции все ещё превалируют в массовом сознании (пресловутые 86% или 146%, «агрессивно-послушное большинство») и даже в т.н. «экспертном сообществе».

В ходе антикоррупционных протестов 2017 года показало себя поколение, которое родилось за годы путинской «стабильности», не знает жизни без Интернета и мобильной связи. 

Несмотря на это, для нас важен ответ на вопрос, а может ли грядущая российская социально-политическая революция перерасти из внутриформационной (буржуазно-демократической) в межформационную (пролетарскую, раннесоциалистическую)?

На наш субъективный взгляд, нет, не может. Поскольку отсутствует субъективный фактор — нет авангардной политической партии ленинского типа, которая способна повести за собой «революционный класс». Нет сейчас такой партии и потому, что отсутствует объективный фактор — её массовая, социальная база, осознающая и артикулирующая свои классовые интересы.

Точнее, есть и традиционный («старопромышленный») рабочий класс, есть технические специалисты и миллионы других работников всемирной армии наёмного труда, живущих за счёт продажи своей рабочей силы. Но сейчас это больше класс в себе, чем класс для себя.

Едва ли не у 99,99% этих тружеников классовое сознание не развито, дезориентировано, затуманено. У одних антикоммунистическими страшилками про «красный террор» или наоборот, псевдокоммунистическим «красно-коричневым» агитпропом. Крайности («вата» и «вышивата», «демшиза» и «комшиза») сходятся. У других — вирусами шовинизма и ксенофобии. У третьих — казённым ура-патриотизмом, крымнашизмом и «рашизмом».

У кого-то обывательский страх перед революционными переменами, «возвратом в лихие 90-е», «украинским», «ливийским» или «сирийским» сценарием. Очень многие грезят мещанскими, мелкобуржуазными иллюзиями, что они «средний класс» и вне политики, им всё «пофиг» и море по колено, они сами себя сделали и сами себе хозяева, «пробьются», «прорвутся». А более чем 90% просто озабочены проблемами элементарного выживания, как свести концы с концами, прокормить семьи, и им вообще ни до чего нет дела, их «хата с краю».

Кто же тогда станет движущей силой революционных выступлений? Поскольку надвигающаяся революция будет внутриформационной (буржуазной) и социально-политической (общенациональной, демократической), то в водоворот событий будут невольно втянуты представители разных социальных слоёв населения крупных городов-миллионников и не только, разных возрастов и поколений. Синие и белые воротнички, «работяги» и «офисный планктон», «нищеброды» и «средний класс», «креаклы» и хипстеры, блогеры и стримеры, пенсионеры и домохозяйки, студенты и даже школьники. Славяне и кавказцы, евреи и татары, христиане и мусульмане, буддисты и атеисты, клир и миряне. Так было и на Евромайдане: были там и шахтеры с Донбасса, и галицкие селяне, вернувшиеся с заработков, и российские добровольцы. 

Снова напомнит о себе «молодёжный бугор». Волнообразный приток новых людей в протестное движение «докрымской» путинской России наблюдался, как минимум, дважды: после украинской «Оранжевой революции» («эффект Майдана») и на отрезке от «Манежки» до «Белой Ленты». Были на то объективные причины: во взрослую жизнь вступала молодёжь, родившаяся в годы Перестройки, инерционного демографического роста тогда ещё в РСФСР.

В ходе антикоррупционных протестов 2017 года показало себя поколение, которое родилось за годы путинской «стабильности», не знает жизни без Интернета и мобильной связи. А многие уже не помнят, как выглядели видеомагнитофоны, пейджеры и персональные компьютеры.

Можно даже оценить примерную численность потенциального активного ядра протестного демократического движения, исходя из статистики по «белоленточным» и «посткрымским» манифестациям. В 15-миллионной Москве это 30-50 тысяч человек. В пятимиллионном Петербурге 10-15 тысяч. Для сравнения: во время Евромайдана по будням в центре трёхмиллионного Киева митинговал стабильный актив из 3-5 тысяч «бойцов» плюс переменный состав в 10-20 тысяч (на вече по выходным еще 100-200 тысяч киевлян).

Так ли страшен революционный «чёрт», как его малюют? Например, грозит ли из-за революции опасность необратимой территориальной дезинтеграции Российской Федерации? Ведь тогда «эффект домино» затронет и всё постсоветское пространство. Но в новой «геополитической катастрофе» с «радиоактивным пеплом» объективно не заинтересован никто из серьёзных внутренних и внешних игроков.

Западному блоку не нужна нестабильность на рубежах Евросоюза и НАТО, по всей линии советско-германского фронта Второй мировой войны. Апокалиптический сценарий в сердце Евразии, вдоль северного трансконтинентального коридора Экономического пояса Шёлкового пути, в важном звене БРИКС+, не вписывается и в китайскую долгосрочную глобальную интеграционную стратегию «Один Пояс и один Путь», «строительства сообщества единой судьбы для всего человечества».

Конечно, ситуативный всплеск сепаратистских настроений вполне вероятен, например, в регионах-донорах и национальных республиках. Но остаётся надежда, что сама жизнь, здравый смысл всё расставят на свои места. Из 83 субъектов РФ (не считая хронически дотационных «наших» Крыма и Севастополя) лишь полтора десятка конкурентоспособны на внешнем рынке как крупные экспортеры. Причём львиная доля этого экспорта — низкий передел: углеводороды, металлы и пиломатериалы.

Только пять таких регионов (включая Петербург и Ленобласть) имеют выход к морю, а поставщики нефти и газа критически зависят от трубопроводной инфраструктуры, оставшейся в наследство от СССР. Хотя даже доступ к трубе уже не спасёт от «сланцевой революции» и «декарбонизации», отказа от бензиновых двигателей, перехода на электрокары и беспилотники.

Чтобы сообща выбраться из общего «посткрымского» тупика, адаптироваться к новым реалиям, поневоле придётся вспомнить лозунг «Вместе лучше!», победивший на шотландском референдуме. Выход же из этого тупика видится в демократической революции — мирной, бескровной, ненасильственной, «бархатной». Без «сакральных жертв» и «неизвестных снайперов». В рамках юридических процедур. Например, через общенациональный диалог в формате круглого стола между властью и оппозицией, созыв Конституционного Собрания.

В любом случае, при революционной ситуации судьба России будет зависеть от ленинской «субъективной перемены» — политической активности, сознательности, «пассионарности» широких масс, «низов». И конечно, от расстановки сил в «верхах», от их способности договариваться о цивилизованной смене власти, на ходу учиться управлять по-новому, в идеале — без крови патриотов и тиранов на «дереве свободы».