14 июля 2017

Россия после Крыма: Красный Май или Красный Октябрь?

Алексей СЕМЁНОВ

100-летний юбилей Февральской революции совпал с активизацией политической жизни в России, массовыми протестами в столицах и регионах, и скоро станет ясно, являются ли события весны 2017 года предвестником новой бури. Ответить на этот вопрос помогают знаковые параллели в истории России и Франции, их реформ и революций — буржуазных и социалистических, явные аналогии между петрограндизмом и наполеонизмом, голлизмом и путинизмом.

В 2010-е годы сырьевая экономика (базис) и умеренно-авторитарный бонапартистский политический режим (надстройка) «полудикого» периферийного капитализма в постсоветской («докрымской» и «послекрымской») России функционируют в условиях мирового кризиса / Картина Андрея Будаева 

«Крым наш»: что дальше?

В 2010-е годы сырьевая экономика (базис) и умеренно-авторитарный бонапартистский политический режим (надстройка) «полудикого» периферийного капитализма в постсоветской («докрымской» и «послекрымской») России функционируют в условиях мирового кризиса, неустойчивого многофакторного динамического равновесия, повышенной турбулентности на фоне нового этапа непрерывной глобальной информационно-коммуникативной революции и научно-технического прогресса.

Глухое недовольство критической массы «низов» внутри страны растёт, но не достигло точки кипения, точки невозврата. Самогипноз, пропагандистский миф о неком «крымском консенсусе» и мантра «Крым наш» по инерции всё ещё превалируют в массовом обывательском сознании.

В период между «пятидневной войной» на Южном Кавказе (2008) и началом «Арабской Весны» кризис в «докрымской» России носил скорее структурный характер (из-за отраслевых диспропорций и внешней конъюнктуры, перекоса в сторону хищнической добычи и экспорта нефти и газа, металлов, древесины, зерна, других видов сырья и полуфабрикатов).

После Евромайдана, «вежливой» аннексии Крыма, «гибридной» войны на Донбассе, секторальных санкций, структурный кризис периферийного капитализма в РФ с 2014 года обострился, перешёл в новое качество и обрёл черты системного, всеобъемлющего.

Обнажились врождённые пороки и язвы, системные проблемы этого «недокапитализма»: неконкурентоспособность, техническая отсталость, односторонняя зависимость от конъюнктуры на мировом рынке (цены на нефть, курс рубля к доллару и евро), бегство капитала, слабость «среднего класса» даже в Москве и Петербурге, массовая нищета и бедность, коррупция, незрелость политической культуры и институтов буржуазной демократии.

По Ленину у революционной ситуации три признака: два объективных — «верхи» не могут, «низы» не хотят; «субъективная перемена» — широкие массы активизируются и вовлекаются в политическую борьбу. Что мы имеем сейчас в «посткрымской» России в «сухом остатке»?

Даже на фоне санкций и системного кризиса, нарастающей турбулентности и нестабильности, российские «верхи» не утратили свободу манёвра и продолжают лавировать на мировой арене между основными внешними центрами силы — западным «молотом» (США, НАТО, Евросоюз, G7) и восточной «наковальней» (Китай, ШОС, БРИКС).

Тянуть время российским «верхам» помогает нерастраченное наследство от СССР: символическое (коллективная память о Победе над нацизмом, право вето в Совбезе ООН, лидерство в постсоветских интеграционных структурах — СНГ, ОДКБ, ЕвразЭС, ТС) и материальное (ядерно-космический щит, нефте- и газопроводы, другая инфраструктура единого народнохозяйственного комплекса). Да и никто из серьёзных внутренних и внешних игроков объективно не заинтересован, чтобы Россия и вместе с ней всё постсоветское пространство покрылись радиоактивным пеплом или погрузились в пучину кровавой междоусобицы и хаоса, как Афганистан, Сомали, Йемен, Ирак, Ливия и Сирия.

Тянуть время российским «верхам» помогает нерастраченное наследство от СССР: символическое (коллективная память о Победе над нацизмом, право вето в Совбезе ООН, лидерство в постсоветских интеграционных структурах.

Глухое недовольство критической массы «низов» внутри страны растёт, но не достигло точки кипения, точки невозврата. Самогипноз, пропагандистский миф о неком «крымском консенсусе» и мантра «Крым наш» по инерции всё ещё превалируют в массовом обывательском сознании (пресловутые 86% или 146%, «агрессивно-послушное большинство») и даже в т.н. экспертном сообществе. Нет и субъективного фактора — авангардной политической партии ленинского типа, способной повести за собой «революционный класс».

Потому говорить о необратимом переходе социально-политических процессов в «посткрымской» России в фазу революционного подъёма пока преждевременно. Однако внимательный и непредвзятый анализ общеизвестных исторических фактов позволит нам понять, что ждет россиян в самом ближайшем будущем. Вспомним, как Ленин в феврале 1917 г. сетовал, что не доживет до революции.

Французские параллели

Единое централизованное государство на большей части современной территории Европейской России сформировалось в Раннее Новое время, к началу XVII века, непрерывно существует и модифицируется уже четыре столетия подряд. Трансформация российской государственности имеет свои собственные темпы, ритмы и объективные циклические закономерности.

На рубежах календарных столетий Россия с «завидной» регулярностью проходит через «великие потрясения», грандиозные социально-экономические, военные, внутри- и внешнеполитические катаклизмы. 

Знакомство с социально-политической историей Франции в Новое и Новейшее время также помогает прогнозировать будущее России. Аналогии и совпадения между двумя столь далёкими и разными странами не случайны, они стали проявляться не вдруг и не сразу, на определённых витках исторической спирали, и имеют научное, рациональное, логическое объяснение с позиций Марксовой материалистической диалектики.

На рубежах календарных столетий Россия с «завидной» регулярностью проходит через «великие потрясения», грандиозные социально-экономические, военные, внутри- и внешнеполитические катаклизмы. В начале XVII века Русское Царство пережило Смутное Время. В начале XVIII века Петр Великий «уздой железной Россию поднял на дыбы». На начало XIX века пришлись Наполеоновские войны. На начало XX века — «сердечное согласие» (Антанта) царизма и англо-французского империализма, две раннебуржуазные и одна раннесоциалистическая революции, русско-японская, мировая и гражданская войны. На конец XX века — окончание «холодной войны», мучительный распад СССР и просоветского «социалистического лагеря».

Как и далёкая Московия, Франция преодолевала феодальную раздробленность в XVI веке, в эпоху французского Ренессанса. К началу XVIII века абсолютистская Франция стала крупнейшей феодальной державой Западной Европы, а крепостническая Россия играла аналогичную роль в Восточной Европе. После визита Петра I в Париж в 1717 году две монархии установили постоянные дипломатические отношения. Сближение двух «евроконтинентальных» полюсов силы проходило в конкретно-историческом контексте Великой Северной войны и Войны за Испанское наследство.

Современником Кромвеля и Богдана Хмельницкого, а затем Вильгельма Оранского, Мазепы и Петра I был французский «король-солнце» Людовик XIV Великий (1638-1715), царствовавший с 1643 года, дольше любого европейского короля. Во французской историографии период правления первых трёх Бурбонов, Генриха IV Великого (1589-1610), Людовика XIII Справедливого и Людовика XIV традиционно выделяют в «Великий век». Время французского Ренессанса и Гугенотских войн (1562-1598), «Великий век» и «Галантный век» (1715-1770 годы) в совокупности образуют эпоху дореволюционной Франции, или Старого режима.

«Галантный век» совпадает с послепетровским «Бабьим царством» в России. С «времён Очаковских и покоренья Крыма», при «Тартюфе в юбке и короне» Екатерине Великой и до Николая I французский язык был почти родным для нескольких поколений русской аристократии. Идейное наследие французского Просвещения оказало влияние на мировоззрение русских дворянских революционеров — от Радищева до декабристов, разбудивших Герцена.

Со штурма Бастилии в мировой истории начался «Долгий XIX век» (1789-1914). Автор термина — британский историк-марксист Эрик Хоксбаум. В истории Франции революция открыла ещё более длительный мегацикл, включающий и почти весь «Короткий XX век» (1914-1991).

На этот мегацикл пришлись войны Наполеона, реставрация Бурбонов, Июльская революция 1830 года, «царство банкиров» Орлеанской династии, «Весна народов» 1848 года, классический бонапартизм II империи, Парижская Коммуна, эпохи III и IV Республик, две мировые войны, распад Французской колониальной империи, образование Европейского Сообщества (1957), установление V Республики (1958). В период примерно между «Красным Маем» 1968 года и «первым нефтяным шоком» 1973 года экономический базис и политическая надстройка «корпоративной стадии» французского капитализма обрели относительную зрелость и устойчивость.

Российские реалии

Исторически сложилось, что по темпам технико-экономической и социально-политической модернизации, развития капитализма вширь и вглубь, сравнительно компактная по территории Франция опережает необъятную Россию с интервалом примерно на полвека (на один среднесрочный исторический «мезоцикл» в 45-55 лет).

Через полвека после «Красного Мая» и отставки («Ватерлоо», «Седана») де Голля, в России также наблюдается активизация молодёжи, студентов и даже школьников старших классов.

Один из знаковых хронологических рубежей — Крымская война (1854-1856), показавшая «гнилость и бессилие крепостной России». Франция за предыдущие полвека пережила три буржуазные революции, промышленный переворот — переход от мануфактуры к машинной индустрии. Россия за последующие полвека прошла путь от отмены крепостного права, «Великих реформ», «догоняющей» индустриализации до первой буржуазной революции. На смену дворянскому этапу истории русского революционного движения пришёл разночинный (1861-1895), затем пролетарский.

Вследствие поражения во франко-прусской войне (1870-1871) пал классический бонапартистский режим императора Наполеона III «Малого». В столице Франции была предпринята заведомо обречённая попытка первой в мировой истории пролетарской (раннесоциалистической) революции, возникла недолговечная Парижская Коммуна.   

Энгельс в статье «Внешняя политика русского царизма» (1890) отметил, что положение в современной ему Европе определяли три факта: аннексия Эльзаса и Лотарингии бисмарковской Германией; стремление царской России к Константинополю; всё жарче разгоравшаяся во всех странах классовая борьба между пролетариатом и буржуазией, показателем которой служил наблюдавшийся повсюду подъём социалистического движения.

Через полвека после Парижской Коммуны, вследствие катастроф на русско-германском фронте, в столице разваливающейся полуфеодальной империи была предпринята заведомо обречённая попытка новой раннесоциалистической революции. Царское самодержавие, а затем «революционные оборонцы» из Временного правительства навсегда ушли с исторической авансцены, так и не воплотив многовековую имперскую идею-фикс — захватить Стамбул и «сакральные» проливы.

Гимном российского Февраля стала французская «Марсельеза», гимном Красного Октября — «Интернационал». Если «Долгий XIX век» начался с Великой Французской революции, то о «Коротком XX веке» и большевистской Великой Октябрьской революции громко возвестил выстрел крейсера «Аврора».

После второй мировой войны национально-освободительная Августовская революция 1945 года во Вьетнаме под руководством просоветской Компартии Индокитая дала толчок к деколонизации, неизбежному крушению Французской колониальной империи и всей мировой колониальной системы. Через полвека, к 1991 году, распалась «Советская империя».

100-летний юбилей Февральской революции совпал с активизацией политической жизни в России, массовыми протестами в столицах и регионах, и скоро станет ясно, являются ли события весны 2017 года предвестником новой бури.

Через полвека после Великого Октября, преемники Сталина открыли «ящик Пандоры», пойдя на силовое подавление «Пражской весны» и прямую военную конфронтацию с маоистским Китаем, втянутым в «культурную революцию» и конфликты в Корее, Южной и Юго-Восточной Азии. Для «развитого социализма» в СССР пошёл обратный отсчёт, особенно после сближения КНР с США и ввода советских войск в Афганистан.

Когда в Кремле готовились к танковому блицкригу против чехословацкого «социализма с человеческим лицом», Францию потряс «Красный Май» с почти 10-миллионной всеобщей стачкой, и обратный отсчёт пошел для режима личной власти де Голля. Кризис голлизма разразился на фоне поражения в «грязной войне» в Алжире, выхода Франции из военной структуры НАТО (и эвакуации штаб-квартиры блока из Парижа в Брюссель), противоречий внутри «Общего рынка» (французского вето на приём Британии в ЕС), структурной перестройки и капиталистической концентрации экономики, упадка староиндустриальных районов на севере и востоке страны.

Через полвека после «Красного Мая» и отставки («Ватерлоо», «Седана») де Голля, в России также наблюдается активизация молодёжи, студентов и даже школьников старших классов. До этого волнообразный приток новых лиц в оппозиционное движение «докрымской» путинской России наблюдался, как минимум, дважды: после «Оранжевой революции» в Украине («эффект Майдана») и на отрезке от «Манежки» до «Белой Ленты». Любые аналогии, как правило, условны, схематичны и поверхностны. Например, украинский «новый левый» Владимир Черемис всерьёз считает протесты против «президентского авторитаризма» Кучмы и «Оранжевый Майдан» продолжением… «Великой Революции» 1968 года.

По объективным и субъективным причинам две «докрымские» приливные волны в России не переросли из количества в качество. На левом фланге так и не возникло ни молодёжной организации, ни тем более «взрослой» авангардной партии-провозвестницы, способной стать реальной интернационалистской альтернативой «красному путинизму», системной «лево-патриотической» (а, по сути социал-шовинистической, «национал-меньшевистской») КПРФ и её клонам.

Рискнём предположить, что даже если бы такая партия-авангард появилась, на неё заблаговременно обрушила бы всю свою мощь репрессивная машина полицейского государства. Маркузе называл подобную «профилактику экстремизма» превентивной контрреволюцией. Подобную миссию в «постмайданной» Украине играет т.н. декоммунизация.

У текущего момента есть уникальная особенность, связанная с коммуникативной технологической революцией. Едва ли не впервые за историю человечества большинство пролетариев стало одновременно (и навсегда) мелкими собственниками средств производства — компьютеров, ноутбуков, планшетов и других «гаджетов».

Это не значит, что в левом лагере не назрела объективная потребность в самоорганизации «оффлайн» сети активистов и пассионариев, «разночинцев» нашего времени. Не значит, что периферийный «недокапитализм» в России сможет проскочить системный кризис на «авось».

Сценариев выхода из этого кризиса не так много. Выше уже говорилось, почему сохраняется шанс избежать самый катастрофический, апокалиптический вариант развития событий. Не решит системных проблем и импичмент или «дворцовый переворот» по итальянскому образцу, когда на Большом фашистском совете один из заговорщиков обвинил Муссолини в… предательстве фашизма.

Выход из «посткрымского» тупика видится в демократической революции — мирной, цивилизованной, бескровной, ненасильственной, «бархатной». Без «сакральных жертв» и «неизвестных снайперов». В рамках юридических процедур. Например, через общенациональный диалог в формате круглого стола между властью и оппозицией, созыв Конституционного Собрания.

Не считая «Красного Мая», примеры таких почти бескровных революций: «Революция гвоздик» в Португалии, демонтаж франкистского режима (Переход) в Испании, демонтаж режима Пиночета в Чили, «Осень народов» 1989 года в большинстве социалистических стран Восточной Европы (кроме Румынии), «поющая революция» в советских республиках Балтии. Из совсем недавнего прошлого — деятельность «Квартета национального диалога» после II Жасминовой революции в Тунисе, первой стране «Арабской Весны».

В заключение остаётся уточнить, какую роль в конкретно-исторических условиях внутриформационной буржуазно-демократической революции и постреволюционной трансформации могла бы сыграть новая лево-социалистическая партия-авангард. На наш взгляд, такой партии вовсе не обязательно ставить самоцелью приход к власти или непременное лидерство в правительственной коалиции.

Если искать исторические аналогии, то это роль коммунистических партий в Италии и Франции в конституировании буржуазно-демократических республик после Освобождения от фашистской диктатуры и нацистской оккупации, КПЯ в демократизации императорской Японии после второй мировой войны. Из более близких по времени примеров — борьба ФКП с режимом де Голля, участие ПКП в «Революции гвоздик», испанских еврокоммунистов в постфранкистском Переходе, ЮАКП в демонтаже режима апартеида.

Целесообразным представляется сосредоточиться не на играх в «парламентский кретинизм», а на длительной, на перспективу, работе со своей потенциальной массовой социальной базой. Такой базой является всё тот же пролетариат, т.е. традиционный («старопромышленный») рабочий класс, технические специалисты и другие работники всемирной армии наёмного труда, живущие за счёт продажи своей рабочей силы.

У текущего момента есть уникальная особенность, связанная с коммуникативной технологической революцией. Едва ли не впервые за историю человечества большинство пролетариев стало одновременно (и навсегда) мелкими собственниками средств производства — компьютеров, ноутбуков, планшетов и других «гаджетов», помогающих получать новые знания, производить интеллектуальный и информационный продукт, генерировать смыслы, вести политическую борьбу «онлайн».

В наши задачи не входит подробное описание программы действий новой партии-авангарда. Если лаконично, то краткосрочная программа-минимум — социал-демократическая, переход от олигархического периферийного капитализма к «народному капитализму». Среднесрочная («медиум») — поиск путей к постбуржуазному обществу будущего, к демократическому социализму. Долгосрочную программу-максимум подскажет неумолимый ход Истории.

Весна приде, революцiя ще буде!