7 сентября 2015

Армин МЁЛЕР: «Фашисты добиваются восприятия за счёт стиля»

Книга Армина Молера «Фашизм как стиль»

"Фашисты, похоже, легко смиряются с теоретическими несоответствиями, ибо восприятия они добиваются за счёт самого стиля"

«Фашисты, похоже, легко смиряются с теоретическими несоответствиями, ибо восприятия они добиваются за счёт самого стиля»

Языковая неразбериха

Фашизм традиционно относят если не к консерватизму, то к правым силам вообще. Сами консерваторы, теснимые со всех сторон, не раз пытались «сдвинуть» влево такие понятия, как фашизм и национал-социализм. Как после 1936-го, так и после 1945 годов, они пытались «посадить» на левые корни и поселить на политическом ландшафте левых то, что другие называют правым тоталитаризмом.

Это подкреплялось логическими аргументами и тем обстоятельством, что, особенно после первой Мировой войны, политические крайности подковообразно сгибались навстречу друг другу. В силовом поле между обоими краями подковы, то есть, между крайне правыми и крайне левыми, действительно наблюдается кое-какое движение туда-сюда, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно охватывает лишь одиночек и разрозненные группы, а также сферу идеологии.

Граница между правым и левым массовыми движениями всегда обозначалась потоками крови. Очень многие консерваторы самим фактом своей гибели или многолетнего заточения как бы дистанцировались от правого тоталитаризма. Однако эта граница не имеет такого значения, как другая, более очевидная. Этим и следует руководствоваться в летописании.

В современной истории нет другого феномена, контуры которого были бы столь же расплывчатыми, как контуры фашизма. Само это слово уже не таит в себе нечто определённое. Всякий употребляет его каждый раз для обозначения чего-нибудь другого, и оно уже не действует.

Ярлыки типа «фашизм», «фашист», «фашистский» пытаются прилепить к различным лицам, организациям, ситуациям, в результате чего сами эти слова утрачивают своё конкретное значение. В современном обществе, где любого, занимающегося политикой, могут обозвать фашистом, это слово уже почти ничего не значит. Это относится и к таким определениям как «постфашистский» и «профашистский», а также к особо почитаемому в Западной Германии термину «клерикальный фашизм». Все они ни в коем случае не ограничивают само явление, имеют обобщённую и потому «размытую» тенденцию, как и ключевые понятия.

Те, кто выжили на Первой мировой, принесли с собой в оставшийся либеральным мир напряжение юности и смерти и уже не смогли этого забыть

Те, кто выжили на Первой мировой, принесли с собой в оставшийся либеральным мир напряжение юности и смерти и уже не смогли этого забыть

К этому следует добавить, что сегодня уже никто сам себя фашистом не называет. Исключение составляют разве что отдельные статисты-фанатики. Само это слово используется для выражения недовольства, причем почти по любому поводу. Именно таким образом содержание политических понятий выветривается, и они отмирают. Совсем не случайно само занятие довольно широким сектором теорий фашизма, их классификация и исторический анализ стали самостоятельной областью современных идеологических исследований.

Взгляд с позиций физиогномики

Кто хочет вернуть понятию «фашизм» его осязаемое содержание, может пойти простым путём и отнести это понятие к итальянскому движению, которое его, собственно, и создало, и возникшему в результате этого государству. Но всякий, кто не лишён некоторого чутья в области физиогномики, не будет чувствовать себя вольготно в рамках такого ограничения. Он скоро заметит, что само собой напрашивается распространение этого понятия за пределы Италии. Сначала он примет к сведению родственные фашизму явления в районе Средиземноморья (к примеру, испанскую Фалангу). Затем ему на ум придут попадающие под это понятие имена: Хосе Антонио Примо де Ривера в Испании (1), Леон Дегрель в Бельгии (2), Освальд Мосли в Англии (3).

Содержательны будут и некоторые колебания. Причислить ли сюда ещё и Жака Дорио во Франции (4), который заметно сохранил стиль массового коммунистического движения, из которого он пришёл? Считать ли фашистом румына Корнелиу Кодряну (5), «Железная Гвардия» которого уходит своими корнями в крестьянство и сильно привержена христианству? За этими политиками просматривается целая плеяда писателей, которые создают соответствующую литературу. Очевидно, существует такой эпохальный феномен как фашизм, который между 1919 и 1945 годами встречается в различных странах и сильно отличается от того, что подразумевается под этим понятием после 1945 года.

Такое пристёгивание понятия «фашизм» к определённой эпохе в истории пересекается со своеобразной теорией фашизма Эрнста Нольте, хотя всё ещё не прекращаются попытки (больше в ходе полемики, а не в научных трудах) доказать существование фашизма после 1945 года.

Результаты физиогномики, напротив, значительно удалены от попыток Нольте называть то, что он считает фашизмом, общим стилем эпохи между двумя мировыми войнами. Фашизм нам представляется образом действия, стилем, которые пересекаются с другими образами действия на данном этапе и только вкупе с ними составляет стиль времени. В отличие от Нольте (и особенно от левых фашистских теорий), мы не распространяем понятие «фашизм» на те государства и политические движения, которые в своё время насильственно отмежевались как от либерального общества, так и от левого радикализма. Фашизм является там лишь частью от целого и представлен сильнее или слабее в зависимости от страны и ситуации.

В любом случае, на провал обречены все попытки понять суть фашизма, основывающиеся на теоретических высказываниях его глашатаев, или, что не одно и то же, сводящие его к голой теории, так же, впрочем, как и попытки ограничить его определёнными социальными слоями. В этой сфере политики отношение к понятию является инструментальным, косвенным, задним числом изменяющимся. Предшествует решение о жесте, ритме, короче: «стиле». Этот стиль может выражаться и в словах.

Фашизм не безмолвен. Скорее, наоборот. Он любит слова, но они у него служат не для того, чтобы обеспечить логическую взаимосвязь. Их функция скорее заключается в том, чтобы задать определённый тон, создать нужный климат, вызвать соответствующие ассоциации. По сравнению с левыми и либералами путь к пониманию здесь ищется с оглядкой и находится с трудом. Поэтому и результаты могут быть какими угодно. Мы покажем это на примере цитат из фашистских текстов. Это кажется парадоксальным, но бьёт в десятку.

Обобщая, можно сказать, что фашисты, похоже, легко смиряются с теоретическими несоответствиями, ибо восприятия они добиваются за счёт самого стиля. Нольте попытался выявить на основании стиля логическую последовательность для таких разных явлений как «Французское действие» Шарля Морраса (6) и Леона Доде (7), фашизм Муссолини и национал-социализм Гитлера. Подобное может случиться лишь с учёным-философом. Исторический такт предполагает рассмотрение тему с позиций физиогномики, что приносит менее наглядные результаты.

Бенн и Маринетти

Наш анализ с позиций физиогномики не охватывает сразу несколько политических явлений. Для этого необходимо более объёмное исследование. Наши усилия в рамках ограниченных возможностей данной публикации направлены на выявление особенностей фашистского чувства стиля, выраженного в словах. Ведь речь здесь идёт о том, что представлялось парадигмой уже для современников.

Теоретик футуризма Филиппо Томмазо Маринетти (8)уже в ранге высокого государственного сановника весной 1934 года посещает гитлеровскую Германию. Он является рупором не только модного направления в искусстве, но и итальянского фашизма. Поэтому его принимают в Берлине со всеми почестями. Однако при этом бросается в глаза некоторая отчуждённость и неуверенность по отношению к гостю с юга. Немецкий Райх ещё не совсем вырос из одежды младшего партнёра Муссолини. Похоже, лишь один человек принимает итальянского писателя и оратора на равных: Готфрид Бенн (9), который приветствует гостя на организованном в его честь «Союзом национальных писателей» банкете в качестве его вице-президента. Бенн замещает находящегося за границей президента Ганса Йоста (10), который, как и Бенн, «родом» из экспрессионизма, но лучше вписывается в культуру национал-социализма, благодаря своей нарочитости и фольклорной основе творчества. (В том же году Бенн вернётся к исполнению обязанностей военного врача.) По речи Бенна видно, что он говорит, как дышит. Это не стоит ему никаких усилий.

Любопытно, что Бенн апеллирует при этом не к объединяющему их мировоззрению или общности идей. Задачей Германии и Италии, по Бенну, скорее является «работа над холодным и лишённым театральности стилем, в который врастает Европа». Бенну нравится в футуризме то, что тот переступил через «ограниченную психологию натурализма, прорвал прогнивший массив буржуазного романа и, благодаря сверкающей и стремительной строфике своих гимнов, вернулся к основному закону искусства: творчеству и стилю». Положительных оценок удостаивается значительная часть фашистского восприятия: холодный стиль, стремительность, блеск, великолепие.

Обращаясь к своему гостю, Бенн стремится к определённой динамике, ритму. «В эпоху притупившихся, трусливых и перегруженных инстинктов вы основали искусство, которое отражает пламя битв и порыв героя… Вы призываете “полюбить опасность” и “привыкнуть к отваге”, требуете “мужества”, “бесстрашия”, “бунта”, “точки атаки”, “стремительного шага”, “смертельного прыжка”. Всё это вы называете “прекрасными идеями, за которые умирают”». С помощью этих ключевых слов, взятых из творений Маринетти, Бенн озвучивает то общее, что «родом» из войны. Война здесь, однако, не истолковывается в национал-социалистическом духе как освободительная война окружённого народа. Имеется в виду борьба как таковая. Не имеет значения, что гость стоял тогда по ту сторону баррикад. Даже наоборот, такая война создаёт своего рода братство среди противоборствующих сторон, для каждой из которых противник даже ближе, чем бюргеры и обыватели в собственном лагере.

Бенн говорит также и о «трёх основополагающих ценностях фашизма». Сюда не относятся какие-либо общие идеи или этические императивы. Бенн удивляет, но верен себе, говоря о трёх формах: «чёрной рубашке, символизирующей ужас и смерть, боевом кличе “a noi” и боевой песни “Giovinezza”». То, что он имеет в виду не только итальянскую специфику, самоочевидно, поскольку уже в следующем предложении он переходит на «мы». «Мы здесь… несём в себе европейские настроения и европейские формы…». Бенн делает акцент на футуризме, на том, что устремлено в будущее, когда он, отметая «ничего не значащие общие фразы эпигонов», указывает на «суровость творческой жизни», на «строгость, решительность, вооружённость духа, творящего свои миры, для которого искусство являет собой окончательное моральное решение, нацеленное против природы, хаоса, откатывания назад и т. п.».

Против современности

Словам Бенна о «вооружённости духа, творящего свои миры» в посвящённой Маринетти речи отводится особое место. Отождествление искусства (а в широком смысле и стиля) с «моральным решением» подчиняет мораль стилю. Стиль господствует над убеждениями, форма над идеей. Это нечто такое, что должно восприниматься как вызов, даже как провокация всяким, кто «родом» из Просвещения. Речь здесь идёт о чём-то более обострённом, чем конфликт между этикой убеждений и этикой ответственности, в который обычно втягиваются левые в своей полемике с правыми. Причины такого конфликта, по крайней мере, самоочевидны.

Сталкиваясь же с фашистами, левые вступают в конфронтацию с чем-то совершенно непонятным, полагая, что наталкиваются «лишь на эстетические категории и более ни на что». Не следует забывать, что слово «эстетика» образовано от греческого глагола “aisthanestai”, что соответствует глаголам «воспринимать», «рассматривать». Эстетическое поведение изначально предполагает отказ от подхода к действительности, руководствующегося абстракциями, некой «системой».

Неправильное толкование понятия «эстетический» — не единственное недоразумение. Описанная выше позиция возвращает к декадансу конца прошлого — начала нынешнего века (и ещё дальше к несентиментальным направлениям Первой романтики). Но к этому декадансу не следует относиться упрощённо. Он означает не только распад, нервозность, тихое загнивание, но одновременно и переход, даже поворот к более жёсткому, более грубому.

Известный критик декаданса Ницше ещё в начале “Ecce homo” говорил о его «двойственном происхождении: от самой низшей и от самой высшей ступени на лестнице жизни — одновременно, и декаданс, и начало«. Кто прослеживает духовные корни фашизма, рано или поздно натолкнётся на одну из самых заметных фигур этого «декаданса» — Мориса Барреса (11), писателя и депутата, который начинал свою жизнь как денди, а закончил в ипостаси некоего политического символа. В его трудах и его поведении уже присутствуют образцы фашизма. На его могучем фоне его ученики Ла Рошель (12) и Бразильяк (13) кажутся лишь слабыми копиями.

«Эстетизм» и «декаданс» являются лишь отдельными симптомами процесса, охватившего в два последних столетия весь западный мир. Продолжая средневековый спор между универсалистами и номиналистами, его можно было бы назвать номиналистическим поворотом нового времени. Это означает, что универсальные ключи из прошлого утеряны. Распались старые системы объяснения мира, которые давали ответ на любой вопрос. Чем больше отказываются от попыток объяснить мир, тем отчётливее на передний план выдвигается то особенное и частное, что приобретает черты формы на фоне бесформенного.

В этом суть «решения Бенна, нацеленного против природы, хаоса, откатывания назад, бесформенного и т. п.». Оно всегда тесно связано с отказом от универсальной и ко всему подходящей морали. Категория «моральный» является единственной категорией, вырванной из хаоса. Проще говоря, можно сказать, что речь здесь идёт о преодолении идеализма с помощью экзистенциализма. Последний не просто представляет некоторые философские школы, а является процессом, который получил своё развитие в период между Мировыми войнами, охватывает все сферы жизни и ещё не завершился. Мы упомянули об этом для того, чтобы показать на каком духовно-историческом фоне нам видится всё вышесказанное.

Третий Рейх — подозрение в фашизме

На обозначенном фоне чётко выступают лейтмотивы речи Бенна, посвящённой Маринетти. «Строгий стиль» — это форма, вырванная из хаоса бесформенного. Это стиль, который живёт напряжением футуристической юности и чёрной смерти, по необходимости включает в себя антибуржуазный аффект, делает акцент на энергии и инстинкте. Типичным является и то, что в нём почти полностью отсутствует всё то, что особо выделялось тогда, в 1934 году: традиция, простодушие, народность, морализаторство, культ здорового образа жизни, национальное и социальное, родная почва и раса. (Когда Бенн в те годы говорит об отборе и воспитании, это «лежит» по ту сторону расовой гигиены.) Граница очерчена довольно строго.

Однако это не та граница, что отделяет законопослушного гражданина от оппозиционера. В то время Готтфрид Бенн ещё отождествляет себя с Третьим Рейхом, от имени которого он и говорит гостю из Италии: «Форма… во имя и ради неё было завоёвано всё то, что вы видите в новой Германии; форма и отбор — два символа нового Рейха… отбор и стиль в государстве и искусстве как основа императивного мировоззрения, которое утверждается. Будущее, которое нас ожидает — это государство и искусство…». (То, что вместо «народа» названо «государство», отнюдь не случайно.) «Политическое как эстетическая мощь» — этой теме посвящён сборник работ учеников Бенна, вышедший спустя год после адресованной Маринетти речи в издательстве творческого союза.

Однако отождествление Бенна с Третьим Рейхом не было должным образом воспринято. Вскоре после этого он уходит (точнее, его уходят) во внутреннюю эмиграцию. Его выбор 1933/34 годы будет позже истолкован как его приверженцами, так и большинством критиков, как несчастный случай, мимолётная слабость характера. Так как в германских пределах затягивающаяся петля чётко обозначилась лишь позднее (после 1934 года), не все осознали внутреннюю последовательность развития Бенна (от ранних новелл и стихотворений «Место казни» и «Четвёртый период» до посвящённой Маринетти речи). Способствовала этому и аргументация, при помощи которой Бенн после 1934 года вытеснялся на периферию. Она была взята из «словаря выродившегося искусства». Она была направлена против экспрессионистских истоков Бенна, как будто экспрессионизм сам по себе уже является «левым» или «либеральным» течением в искусстве. Ругательные слова известны: «извращённая свинья», «дерьмовая мазня» и т. п. Однако тогда было непозволительно называть его тексты 1933/34 годы фашистской ересью. Нельзя было сбросить со счетов итальянского союзника, с помощью которого стремились достичь свободы во внешней политике.

Что касается внутреннего потребления, следует отметить, что слово «фашист» пользовалось особой любовью у критиков в Рейхе. Именно так величали отступников ортодоксальные национал-социалисты. Для них слово имеет конкретный смысл. Существовало две формулы критики неудобных лиц, которых относили к левым, либералам или дремучим консерваторам. Более жестокая и граничащая с доносом в полицию называлась «чёрный фронт» (происходит от одноимённого движения Отто Штрассера) и предназначалась для обозначения собственно национал-большевизма, а также вообще национал-революционеров и их разрозненных групп, действовавших на политическом ландшафте где-то между Эрнстом фон Заломоном, крестьянским вождём Клаусом Хаймом и бывшим молодёжным лидером Артуром Марауном. Слово «фашизм» (и только для внутреннего потребления) использовалось более дифференцированно. Оно предназначалось для духовной дискриминации, а не для объявления кого-либо вне закона.

Во время войны автор часто сталкивался с тем, что ссылки на Эрнста Юнгера (14) со стороны партийцев сопровождались навешиванием ярлыка «фашист», что имело негативное звучание. Впрочем, четыре книги Юнгера, вышедшие в период между 1920-1925 годами и посвящённые Первой мировой войне, причислялись в Рейхе к национальной литературе. А все последующие произведения, в которых автор отошёл от наивных фронтовиков-националистов, или вообще не замечались критиками и историками Третьего Рейха, или находили весьма сдержанный приём. Это особенно относится к первому изданию «Авантюрного сердца» (1929) («Сердца искателя приключений» — прим. SN), книге «Рабочий» (1932), эссе «Тотальная мобилизация» (1931) и «О боли» (1934). В немецкой истории духа им предназначалась такая же функция, как и упомянутым произведением Бенна 1933/34 годы. Они настолько точно и чётко озвучивают определённую духовную позицию, определённый стиль, что национал-социализм, несмотря на внешнее сходство, инстинктивно ощущает в них нечто чуждое и упрекает автора в фашизме.

Эта отрицательная позиция в отношении и Бенна, и Юнгера нацелена против «холодности» и «выпячивания собственного «я»». Для писателей такого типа совершенство формы важнее, чем служение народу, наслаждение доминирует над долгом. Жест им кажется существеннее приверженности, решительный противник ближе, чем рядовой соотечественник. За всем этим национал-социалистам видится новый аристократизм. Юнгер, который однажды сказал, что «в приличном обществе сегодня неловко печься о судьбе Германии» (его подозревают в том, что высказанное в 1929-м мнение он не изменил и после 1933 года), этот Юнгер слывёт денди, как, например, Габриель д’Аннунцио (15) или Баррес. (Национал-социалисты упрекают во всём том, что не относится к германскому.)

Магический нулевой пункт

Готтфрид Бенн и Эрнст Юнгер принадлежат к одной и той же «духовной семье», но к разным её ветвям. У Юнгера встречается кое-что такое, чего не найдёшь у Бенна, который родился почти на десять лет позже. Бывают ситуации, при которых (за исключением индивидуального) разница в десять лет означает чуть ли не другое поколение. Исхоженный «авантюрным сердцем» мир напоминает ночную сторону залитого солнцем дорического мира Бенна.

В первой редакции «Авантюрного сердца», которой и днём с огнём не сыщешь, Эрнст Юнгер написал слова, которые навсегда запечатлелись в памяти у определённого и сравнительно малочисленного слоя людей: «В мире о нас ходит молва, что мы в состоянии разрушить храмы. И это уже кое-что значит во время, когда осознание бесплодности приводит к возникновению одного музея за другим… Мы славно потрудились на ниве нигилизма. Отказавшись от фигового листа сомнений, мы сравняли с землей XIX-й век (и нас самих!). Лишь в самом конце смутно обозначились лица и вещи XX-го… Мы, немцы, не дали Европе шанса проиграть». В этих часто цитируемых и зачастую поверхностно трактуемых словах проявляется «номиналистический» аффект: защита опустевших общих мест (фиговый листок сомнений), направленность против универсализма («Европа»).

То, что такое толкование не притянуто за уши, подтверждает и другое место в той же книге (стр. 189), где Юнгер говорит о «последовательных попытках гуманности скорее увидеть человека в любом бушмене, чем в нас; отсюда наш страх (поскольку и насколько мы европейцы) перед самими собою, который нет-нет да и проявится. Прекрасно! И не надо нас жалеть. Ведь это превосходная позиция для работы. Снятие мерки с тайного, хранящегося в Париже эталона метра (читай: цивилизации) означает для нас до конца проиграть проигранную войну, означает последовательное доведение нигилистического действия до необходимого пункта. Мы уже давно маршируем по направлению к магическому нулевому пункту, переступить через который сможет лишь тот, кто обладает другими, невидимыми источниками силы». Было бы нелепо истолковывать эти слова в немецком национальном контексте. Немецкое здесь не являет собой противоположность «французскому» или, скажем, «английскому» (такой враждебности у Юнгера нигде не встретишь). Немецкое означает здесь просто отказ от признания этого эталона.

Желание сделать выводы из крушения западных ценностей можно было бы назвать экзистенциализмом. Но это довольно широкое понятие. То, как здесь описывается как «фашизм», является своеобразной попыткой выбраться из краха общих мест и систем и вернуться к вопросам существования. Прежде всего, здесь не следует упускать из виду своеобразное взаимодействие разрушения и анархии, с одной стороны, и формы и стиля — с другой. В упомянутой книге (стр. 222) Юнгер всё время по-новому описывает эту полярность: «Мы возлагаем наши надежды на молодых, которые страдают от жара потому, что в их душах — зелёный гной отвращения. Мы видим, что носители этих душ, как больные, плетутся вдоль рядов кормушек. Мы возлагаем свои надежды на бунт против господства уюта, для чего требуется оружие разрушения, направленное против мира форм, чтобы жизненное пространство для новой иерархии было выметено подчистую». (В предложениях такого рода нет смысла придираться к отдельным словам, так как слово здесь не имеет того устойчивого значения, как при системном мышлении. Бенн, например, никогда бы не сказал об оружии разрушения, направленном против мира форм. Однако Юнгер, говоря о бунте и новой иерархии, пересекается с Бенном.)

Эрнст Юнгер ушёл добровольцем на Первую Мировую, и феномен, который мы здесь пытаемся описать, немыслим без тех молодых людей, которые по всей Европе тогда добровольно взялись за оружие, оставив школьные парты, сдав в спешке экзамены и скрыв свой истинный возраст. Если беспристрастно взглянуть на свидетельства того похода, едва ли можно натолкнуться на испытываемую к врагу ненависть. Она была заметна в тылу.

За выдвинутой на передний план необходимостью защиты отечества ощущается и нечто более неотложное: тоска по другой, неограниченной форме жизни. Конечно, она вскоре заглушается монотонностью окопной войны, вездесущей смертью. Но те, кто выжили, принесли с собой в оставшийся либеральным мир напряжение юности и смерти и уже не смогли этого забыть.

И в этой связи у Эрнста Юнгера можно встретить запечатлевающиеся в памяти формулировки. Данную проблему он чётко высветил в конце первой редакции «Авантюрного сердца». С одной стороны, он заклинает «пылкие мечты, которые являются привилегией юности, гордую таинственную дичь, что перед восходом солнца выходит на просеки души». И он продолжает: «К самым опасным сомнениям человека в стадии становления, особенно в то время, когда подлость скрывается под маской высокой гуманности, относятся сомнения в реальности грёз, в существовании той области, где действуют ценности более смелой жизни…».

С другой стороны, «безвестные и без вести пропавшие напоминают» ему «о тайном братстве, о более высоком круге жизни, который сохраняется благодаря духовному хлебу жертвы». И Юнгер говорит о «воздухе огня, что необходим душе для дыхания… В часы, когда шевелятся внутренние крылья юности, пока её взгляд скользит по крышам домов лавочников, юность должна смутно осознавать, что где-то в дальней дали, на границе неизведанного, на ничьей земле охраняется каждый сторожевой пост».

Текст, подобный этому, сегодня, почти полвека спустя, кажется чуждым не только из-за выбранных образов. Кое-кого он может и шокировать. Мы процитировали его, как и речь Бенна на банкете в честь Маринетти, потому, что это облегчает восприятие политических лозунгов того времени… Хотелось бы остановиться на двух ошибках, которые то и дело наблюдаются при толковании ранних политических трудов Эрнста Юнгера. Говорят, во-первых, о том, что это рассуждения одиночки высокого полёта, что он пишет только для себя и нескольких других. Конечно, тогда мало кто мог так формулировать свои мысли. Нечто подобное можно встретить разве что у Ла Рошеля, Рене Квинтона, немного цветистее у Габриеля д’Аннунцио и некоторых других. Но эти авторы формулируют то, что инстинктивно чувствуют многие. Это касается и скрытого напряжения юности, и смерти во всех упомянутых текстах. Например, во время гражданской войны в Испании 1936-39 годы, которая одновременно стала апогеем европейского фашизма (в нашем понимании), на одной из противоборствующих сторон был слышен клич: «Да здравствует смерть!». По своей парадоксальности это, сведённое к формуле, одно и то же.

Продолжение следует

Примечания:

1. Примо де Ривера Хосе Антонио (1903-1936), сын военного диктатора Испании в 1923-1930 гг. генерала Примо де Ривера. В 1933 г. создал и возглавил «Испанскую Фалангу», движение, построенное по образцу итальянской фашистской милиции. Был избран в Кортесы (парламент). После прихода к власти левого «Народного фронта» (1936) «Фаланга» была запрещена, а её члены подвергнуты репрессиям. Примо де Ривера был арестован и приговорен к расстрелу. Убит 20 ноября 1936 г.

2. Дегрель Лион (1906-1994), вождь бельгийских нацистов-рексистов, оберштурмбанфюрер СС. В 1920-е гг. вступил в националистическую организацию «Французское действие». В 1930 г. основал фашистскую организацию «Рекс», был депутатом бельгийского парламента. В 1940 г. интернирован бельгийскими властями. В 1941 г. добровольцем вступил в валлонский легион вермахта. Принимал участие в боях на советско-германском фронте. В 1943 г. переведён в Войска СС. С 1944 г. командир добровольческой штурмовой бригады СС «Валлония», которая затем стала дивизией. Награждён Рыцарским Крестом с дубовыми ветвями. После поражения Германии бежал в Испанию. Автор мемуаров «Гитлер на тысячу лет».

3. Мосли Освальд (1896-1980), лидер британских фашистов. Участник Первой мировой войны. В 1918 г. избран в парламент от Консервативной партии. В 1924-31 гг. был членом парламента от Лейбористской партии. В 1929-30 гг. министр без портфеля в кабинете Макдональда. В 1932 г. основал Британский фашистский союз. Выступал за сотрудничество Великобритании с нацистской Германией и за установление фашистского режима в стране. Весной 1940 г. был интернирован. В 1948 г. возродил партию под названием «Союзное движение». Автор мемуаров «Моя жизнь».

4. Дорио Жак (1898-1945), французский коллаборационист. В 1916 г. вступил в социалистическое молодёжное движение. В 1917 г. призван в армию, во время одного из боёв он попал в плен, где и пробыл до конца войны. В 1920 г. вступил в Социалистическую партию, с 1922 г. член Исполкома Коминтерна. С 1923 г. секретарь французской федерации «Молодых коммунистов». Был арестован властями. С 1931 г. депутат Национального собрания. В июне 1934 г. порвал с коммунистами, основал и возглавил Французскую народную партию, которая занимала антикоммунистические, а позже и антисемитские позиции. После поражения Франции в 1940 г. НФП стала ведущей коллаборационистской партией. Активно сотрудничал с нацистами, создал Антибольшевистский легион (Легион французских добровольцев против большевизма). В феврале 1945 г. был убит.

5. Кодряну Корнелиу (1899-1938), лидер румынских фашистов. Участник Первой мировой войны, офицер артиллерии. В 1919 г. вступил в праворадикальную Гвардию национального сознания. В 1922 г. создал Ассоциацию христианских студентов. В 1923 г. основал Лигу национальной христианской защиты. Организовал серию акций национального протеста. Был арестован. В 1927 г. создал Легион Михаила Архангела, а в 1930 г. — политическую партию «Железная гвардия», которая требовала установления в Румынии легионерской диктатуры и принятия антиеврейских законов. Партия была привержена православному христианству и монархизму. В 1938 г. Кодряну был арестован за антиправительственную деятельность. Убит по приказу короля.

6. Моррас Шарль (1868-1952), националистический публицист и писатель, лидер французских националистов-монархистов. Политическую карьеру начал с участия в пропагандистской кампании против Дрейфуса в 1898 г. В конце XIX века вступил в организацию «Французское действие», которую затем возглавил. Стоял на антисемитских и антиклерикальных позициях. Критиковал либерализм, социализм и анархизм. После 1940 г. поддерживал коллаборационистов, считая маршала Петена «спасителем нации». В 1945 г. был осуждён за сотрудничество с нацистами.

7. Доде Леон (1867-1942), ведущий публицист газеты «Французское действие», органа одноименной политической партии, ближайший соратник Ш. Морраса.

8. Маринетти Филиппо Томмазо (1876-1944), итальянский писатель-футурист, общественный деятель. Один из основателей футуризма. Поддерживал фашистов. После «марша на Рим» подписал манифест «Итальянская Империя», в котором Муссолини провозглашался вождём новой Италии, высказывались антиклерикальные и антисоциалистические призывы. Издавал газету «Футуристический Рим». Выступал за провозглашение футуризма официальным фашистским стилем. В 1929 г. стал академиком Итальянской академии искусств. Участник Второй мировой войны. В качестве военного корреспондента провел несколько месяцев на Восточном фронте. В 1943 г. выступил в Итальянской академии с докладом «Чернорубашечники и поэты-футуристы, сражающиеся на Дону». Умер от сердечного приступа.

9. Бенн Готфрид (1886-1956), немецкий поэт-экспрессионист. Изучал богословие и филологию в университетах Марбурга и Берлина. В 1912 г. окончил берлинскую во енно-медицинскую академию. Автор многочисленных научных работ по медицине. Первый поэтический сборник — «Морг и другие стихотворения» — выпустил в 1912 г.

Участник Первой мировой войны. В 1932 г. стал действительным членом Прусской академии искусств. Примкнул к национал-социалистам. В 1933 г. выступил с памфлетом «Ответ литературному эмигранту», направленному против Клауса Манна. Был «эстетическим антисемитом». В конце 1933 г. подвергся нападкам партийных и эсэсовских изданий за формализм в творчестве. Последней публикацией при нацизме стал сборник «Избранные стихотворения» (1936). В 1938 г. был исключён из палаты писателей, на его творчество — наложен запрет. Вернулся в армию, дослужился до полковника медицинской службы, участник Второй мировой войны.

10. Йост Ханс (1890-1978), немецкий драматург и поэт, группенфюрер СС. Изучал медицину в университетах Лейпцига, Мюнхена и Вены. Написал и опубликовал несколько экспрессионистских драм. В 1929 г. возглавил организацию поэтов-нацистов, принимал участие в «борьбе за германскую культуру». В 1932 г. выпустил пьесу «Шлагетер» о немецком патриоте, павшим от рук французских оккупантов. В пьесе прозвучала знаменитая фраза, которую затем начали приписывать различным нацистским вождям: «Когда я слышу слово “культура”, мне хочется нажать на курок моего браунинга». В июле 1933 г. сменил Г. Манна на посту секции литературы Прусской академии искусств. С 1933 г. руководил Прусским государственным театром, член прусского ландтага, близкий друг Г. Гиммлера. С 1934 г. прусский государственный советник. В октябре 1935 г. сменил Г. Блунка на посту президента Национальной палаты писателей. Автор многочисленных официозных произведений. После войны приговорен к денежному штрафу и 6 месяцам трудовых лагерей.

11. Баррес Морис (1862-1923), глава патриотического и антидемократического крыла французской литературы. В своём творчестве эстетизировал национализм, воспевал сильную личность, нонконформистский индивидуализм. Разоблачал бездуховность современников. Автор трилогии «Роман национальной энергии».

12. Ля Рошель Пьер Дриё (1803-1945), французский коллаборационист, публицист и писатель. В творчестве сильны мотивы антибуржуазности, антисемитизма, поиска сверхсилы и сверхмужественности, тоски по «сильной руке», культа смерти. В 1936 г. вступил во Французскую народную партию Ж. Дорио. В публицистике этого периода высказывал симпатии гитлеровскому режиму (статья «Масштаб Германии»), в книгах «Юный европеец» и «Европа против отечеств» выступал за франко-немецкую дружбу как почву для объединения Европы. Самый известный роман «Жиль» (1939) о судьбе фронтовика, который приходит к фашизму. Поддерживал немецкую оккупацию Франции. 15 марта 1945 г. покончил жизнь самоубийством.

13. Бразильяк Робер (1909-1945), французский коллаборационист, писатель и публицист. Выступал в поддержку фашизма и антисемитизма. Во время оккупации сотрудничал с нацистами. Издавал и редактировал коллаборационистскую газету «Суи Парто». Активно поддерживал правительство Петена. В 1945 г. был приговорен к смертной казни. Расстрелян.

14. Юнгер Эрнст (1895-1998), немецкий консервативный революционер и писатель. В 17 лет вступил во французский Иностранный легион. В 1914 г. добровольцем вступил в армию. За боевые отличия награждён высшим военным орденом — Железным крестом. В своём бестселлере «В стальных грозах» (1920) прославлял войну и волю к смерти.

Сотрудничал с национал-большевиками. В философской работе «Рабочий. Господство и гештальт»» (1932) нарисовал картину общества «технического империализма». В период Третьего Рейха оставался одним из наиболее читаемых писателей. В годы Второй мировой войны вернулся в армию, служил в штабе германского военного командования во Франции, несколько месяцев провёл на советско-германском фронте. В 1948 г. оккупационные власти наложили на творчество Юнгера запрет. Слава вернулась к нему в 1950-е гг. Многократный лауреат литературных премий ФРГ.

15. д’Аннунцио Габриеле (1863-1937), итальянский писатель и политический деятель, 1918-1921 – глава «Республики Фиуме», сторонник фашизма, академик.

Армин МЁЛЕР. Фашистский стиль. Часть 2.

Армин МЁЛЕР. Фашистский стиль. Часть 3.

Читайте также:

Дмитрий ЖВАНИЯ. Молодая гвардия Маринетти

Дмитрий ЖВАНИЯ. Индустрия футуризма

Дмитрий ЖВАНИЯ. Футуризм: война как стиль

Дмитрий ЖВАНИЯ. Футуризм как матрица фашизма

Дмитрий ЖВАНИЯ. Огнедышащий футуризм

Дмитрий ЖВАНИЯ. Эвита: белокурая мадонна справедливости

Дмитрий ЖВАНИЯ. Муссолини мог стать могильщиком Гитлера

Дмитрий ЖВАНИЯ. Итальянский фашизм – креативная версия «третьего пути»

Дмитрий ЖВАНИЯ. Красно-коричневая Франция

Анатолий ИВАНОВ. Был ли Хосе Антонио фашистом?

Павел ТУЛАЕВ. Стрелы Фаланги