28 июня 2014

Шарль Пеги: революция — это всеобщее Откровение

Отец Павел КАРТАШЁВ (протоиерей, настоятель Преображенской церкви села Большие Вяземы). Шарль Пеги о литературе, философии, христианстве. Продолжение.

Пеги с тревогой и негодованием, обрушиваясь на безответственность революционеров-интеллектуалов, предупреждает, что энтузиазм интернационалистов очень опасен

Пеги с тревогой и негодованием, обрушиваясь на безответственность революционеров-интеллектуалов, предупреждает, что энтузиазм интернационалистов очень опасен

1.1. Приближение к главным темам творчества — патриотизму и христианству — в эссе «Предрассветной порой»

В первых номерах тетрадей, в многостраничных и свободных по стилю хрониках, Пеги заинтересованно и пристрастно обсуждал проблемы социалистического движения. К 1905 году иная проблематика стала вытеснять увлечение социалистическими идеями: по мере внутреннего мужания, углубления взглядов на мир, национальную историю, самосознание гражданина и патриота, он обращается к великому прошлому своей родины.

Внешним поводом к этому обращению послужили тревожные симптомы растущей военной угрозы со стороны Германии: в частности речь Вильгельма II в Марокко, содержавшая резкую критику политики Антанты, прежде всего Франции и Англии. Пеги, как явствует из эссе «Предрассветной порой», родился в «пораженческой обстановке»; страшный след войны — смерть отца — в раннем детстве ранил его жизнь. Неслучайно, что проводимый автором в эссе «Деньги» условный рубеж между старым прочным миром и продажной современностью приходится как раз на послевоенные годы.

Итак, предчувствие войны пробудило в Пеги задушевные впечатления детства. Он начал вспоминать, медленно открывать для себя через детские годы просторы истории и ценность того содержания, того смысла жизни, который животворил прошедшие века, вызывал любовь и предлагался в пищу, «первоосновный хлеб» десятков поколений, населявших родную землю.

Эссе «Предрассветной порой» (1905) знаменует возвращение Пеги и к патриотическому воодушевлению детских лет, и к христианской вере. Поэтому исследование мировоззренческих основ литературно-критических взглядов Пеги необходимо начать с анализа этого текста.

В зрелые годы творчества Пеги проявил себя как крупный религиозный поэт и мыслитель со своеобразным, оригинальным подходом к религиозной теме. В славных страницах национальной истории и литературы, запечатлевших напряжённые моменты судьбы народа, судьбы, постепенно вырастающей во времени, он искал непреходящее содержание, созерцал и описывал феномен связи — то есть буквально религии [29] — посюсторонней и привременной действительности с бессмертием, вечной памятью, неоскудевающей силой любви и попечения о человеке.

Пеги ставил перед собой грандиозные цели и осуществлял их в монументальных творениях: знаменитая поэма «Ева» — известная каждому французскому школьнику по отрывку о блаженной гибели солдат за родной очаг — насчитывает около 10 тысяч строк; впечатляют своими размерами и эссе, посвящённые фундаментальным мировоззренческим вопросам, проблемам богословия, философии и истории («Диалог истории с душою во плоти», «Клио. Диалог истории с языческой душой»); своеобразию французской культуры и проблемам литературы («Виктор-Мари, граф Гюго», «Деньги»); картезианской философии, бергсонизму, трактовке религиозных догматов и «философии литературы» («Очерк о г-не Бергсоне и бергсоновской философии», «Общий очерк о г-не Декарте и картезианской философии»).

Первую русскую революцию Шарль Пеги воспринял как одно из главных событий эпохи

Первую русскую революцию Шарль Пеги воспринял как одно из главных событий эпохи

В эссе «Предрассветной порой» сосредоточены очень важные и характерные для зрелого Пеги темы и идеи. Для русского читателя данное произведение представляет ещё и специальный интерес: в нём речь идёт, среди прочего, о России и первой русской революции, которую Пеги воспринял как одно из главных событий эпохи.

Революция обнаружила некое существенное нестроение, насквозь поразившее весь «современный мир»: раздвоение действительности на надстройку и базис, на косную массу и на творцов доктрины, проводников раскола, фактически спародировавших истинное расслоение бытия на два плана: материальный, феноменальный, и невещественный, одушевляющий материю.

Проблематика эссе «Предрассветной порой» значима в аспекте теологии, философии, литературоведения. Если полагать, что подлинная культура человечества непосредственно связана с осмысленной, то есть стремящейся к «несрочности», нетленности жизнью произведений человеческого ума и сердца, то мысли Пеги о соединении материальной и имматериальной «половин бытия», о внутренних «пределах» явлений внешнего мира прозвучат как актуальные и глубокие ответы на те проблемы, что волнуют и сегодня мыслящих людей во всём мире.

Стилистическое своеобразие прозы Пеги нередко препятствует пониманию хода его мыслей. Но для Пеги важен именно ход, постепенность прихода от повода и причины к некоему выводу. Помимо особенностей стиля в эссе Пеги наблюдается и некоторая композиционная необычность. Мало того, что их чтение требует терпения, потребного для усвоения и преодоления настойчиво повторяющихся уточнений исходного положения, оно требует ещё и вдумчивого внимания на уровне тематическом. Чтобы не заблудиться в аналогиях и реминисценциях, читателю надлежит сосредоточенно следить за взаимообусловленностью основных идей.

Истинная революция, по описаниям Пеги, есть такое массовое явление, которое вернее всего следовало бы назвать всеобщим откровением, и она отличается среди прочих одним свойством — мирным характером свершающегося преобразования жизни.

Пеги с тревогой и негодованием, обрушиваясь на безответственность революционеров-интеллектуалов, предупреждает, что энтузиазм интернационалистов очень опасен. Уже в 1905 году Пеги предсказывал, что невзвешенные «мечты», гремящие в «Интернационале», грозят разразиться «кровавым потопом». Эти «мечты», как утверждает Пеги, действительно не были взвешены теми, кто их взлелеял. Иными словами, не учитывалась весомая реальность, груз бренного естества. Но учитывать действительность, пусть неприглядную, «низость», по слову Паскаля, материального существования — жизненно необходимо.

Теоретические спекуляции на живом теле человеческого рода во имя «спасения во времени», то есть во имя сытости плоти, парадоксально оборачиваются бедой для плоти, мерзостью запустения для материального мира. Пеги пытается убедить современных читателей в том, что истинно культурное воззрение на жизнь не считает условностью или вымыслом ни нетленное «величие» человека и человечества, ни их «низость», что оно исходит из концепции двойного бытия — единства, состоящего из мира видимого и мира невидимого. В связи с этим убеждением он ставит и обсуждает важную для него проблему гениальности. Пеги недоумевает, как необъяснимое, имматериальное, невидимое живёт и творит в материальном, чувственном?

В тексте эссе «Предрассветной порой» ещё нет разъяснений на этот счёт, они придут позднее, в других текстах; здесь же мысль автора не останавливается на какой-либо убедительной картине взаимодействия духовного и плотского начал. Невидимое, направляющее и поддерживающее жизнь видимую, представляется Пеги не родом, не поколениями безвестных людей, присутствующих в сознании гениального человека, и не анонимными современниками выдающейся личности (то есть Пеги отказывается от упрощённого исторического объяснения проблемы духовной жизни и тайны исключительного таланта), но силой невыразимой, сокровенной: возможно, совестью, которая названа в анализируемом эссе «вечной обеспокоенностью»; но возможно и Промыслом Божиим.

Согласно Пеги, уточняющему свои мысли по ходу изложения, оба проявления невыразимой силы способны организовать действительность и собрать её компоненты (временные и пространственные) в «связную систему». Впрочем, исторические наблюдения, включённые в текст, свидетельствуют в пользу гипотезы Промысла.

Король и крестьянин из Сен-Дени в Средние века были удивительно близки друг другу, в чём-то едины. И это единство — для Пеги объективное и совершенное – обеспечивалось их принадлежностью единой вере.

Фрагмент об истинной революции и так называемая тринитарная проблема (Тайна Пресвятой Троицы: единого Бога в Трёх Лицах), к которой Пеги только прикоснулся в самом конце «Предрассветной поры», выглядят, поставленные рядом, весьма неоднородными, но в общей смысловой системе текста, в свете хотя бы одной из его конститутивных идей — например, главного значения для жизни, для культуры, для цивилизации полноценного и целокупного соединения невидимого и видимого планов бытия: нисхождения духа в плоть; воплощения Сына Божия; одушевления и возвышения материи — удалённые фрагменты обнаруживают глубокую внутреннюю близость, восходящую чудесно, через смысловые уровни самой жизни, к близости творения и Творца.

Следует отметить, что в эссе Пеги не сделал выбора между «вечной обеспокоенностью» и верой в Промысел. Он встал перед выбором между понятиями действительно чуждыми, что привело его к отречению от веры в историко-экономический прогресс общества. В 1908 году он открыто вернется к христианству, к католической вере как к своему реальному пути ко спасению.

Промыслителен и символичен факт завершения текста ясной и чёткой постановкой вопросов о двух природах Господа Иисуса Христа и о едином Боге как Боге в Трёх Лицах. К 1905 году, ещё не определив твёрдо направление дальнейших творческих начинаний — в поэзии, в философских раздумьях, Пеги тем не менее вплотную подступил к весьма важным понятиям, при этом восходя от сколько-нибудь знакомого — психологии, истории, этики — к ещё неведомому. В результате он остановился на пороге чрезвычайно серьёзной области, вершины богословия — тринитарной проблемы, — приоткрывающей свою всеохватную значимость и для людей, идущих к Истине из лабиринтов естественно-научных и философских исканий.

Размышляя о возможности выбора между Промыслом и совестью, Пеги рассматривает как безумие третий путь — неумолимого прогрессизма, в могучем течении которого реализуются диалектические законы. Под пером автора эссе возникла триада: во-первых, Промысел; во-вторых, обеспокоенность, совсем не противопоставленная Промыслу; и, в-третьих, категорически отвергаемый естественно-исторический оптимизм. Эта «связная система» из трёх составных частей является весьма упрощённой, но невыдуманной моделью мира духовных исканий Запада в начале XX века. Выбрать одно из двух — Промысел или совесть — означало бы одним из двух пренебречь. Но для Пеги, чутко усвоившего, претворившего в собственные мысли уроки интуитивизма, в этом вопросе со всей очевидностью действует феномен «непрерывности».

В контексте эссе становится ясным направление внутреннего движения автора: обеспокоенность тяготеет к Промыслу как к своему пределу, ибо выступает его посланницей. Обеспокоенность, таким образом, должна быть понята как выразимая часть непостижимой в себе и общей для всех людей сущности. Ограничиться исповеданием жизни по совести, значит подвергнуть себя риску, всецело положиться на непогрешимость собственного или людского признания, то есть остановиться на полпути. Но там, где на глубине жизни сочетаются вещи и дела, которые на её выразимой поверхности далеко отстоят друг от друга: к примеру, личная выгода и личное страдание; скорбная повседневность и врачующая надежда; незаглушаемая обеспокоенность души и вкушённый душою мир; там и совесть как некая «имманентная тайна» человеческого существования находит смысл, разрешение и исполнение в «трансцендентной тайне» своего Божественного источника.

В этом случае переход из жизни по совести в жизнь перед Богом нельзя рассматривать как отрицание худшего и замену его на лучшее, но как обновление одного и того же, связанное с расширением и углублением, с преобразованием, преображением, возвращением миру его изначального и непомрачённого образа. Тот же смысл заложен в феномене откровения, то есть в описанной Пеги «истинной революции». И тот же — в превратностях его внутренней биографии: от провинциализма и «детской веры» он окунулся в социализм как в торжество солидарности, движимой идеей всеобщей справедливости, а затем вернулся к отцовским очагам и христианской вере. Не было развития, но, как подчеркивал сам Пеги — «углубление». Потому что на практике он всегда поступал в соответствии с велениями долга, руководствуясь совестью как естественным законом. И это послушание внутреннему голосу и было постоянным ориентиром на его жизненном пути.

Замечательно то, что к тридцати пяти годам внутренний голос, обеспокоенность, совесть были им идентифицированы. Он осознал себя и всё существующее как творение Божие. У разлаженной, расколотой жизни появилась надежда собраться воедино, в целое.

1.2. Формально-содержательное своеобразие эссеистики Пеги

[pullquote]Замечательно то, что к тридцати пяти годам внутренний голос, обеспокоенность, совесть Пеги идентифицировал. Он осознал себя и всё существующее как творение Божие. У разлаженной, расколотой жизни появилась надежда собраться воедино, в целое.[/pullquote]

В произведениях, написанных Шарлем Пеги прозой, в его законченных и напечатанных при жизни, а также в незаконченных эссе, во всех его свободных текстах (то есть не несущих никаких формальных признаков подчинённости канонам определённого жанра), содержится, среди прочих политических или философских, множество мыслей, наблюдений, суждений о литературе, точнее, об авторах, как близких и созвучных его душе, так и вызывающих несогласие, чуждых. Эти взгляды Пеги естественно отмечены своеобразием его творческой личности. В них (как и в пламенных диатрибах Пеги-республиканца и идеалиста, как в излагаемых с размахом воззрениях и раздумьях Пеги-философа и христианина) говорит не профессиональный литературовед или литературный критик, но открывается весь страстный человек: его мировоззрение, характер, привычки.

Литературно-критические взгляды Пеги органично входят в плотную ткань авторской речи: они не теряются, напротив, заметны и ярки в потоке его целостного размышления, но и нелегко извлекаются из текста, не без ущерба для них. В цитированном виде, вне контекста, иные из них могут показаться банальными.

В целом эссе Пеги представляют собой лавинообразные публицистические высказывания, нерегламентированные ораторские выступления, которые содержательно тяготеют к философскому и фрагментами богословскому осмыслению реальности, а литературная тема в них не просто дополняет и уточняет основную мировоззренческую линию, приводя свои специфические примеры в подтверждение главных тезисов, украшая логику философских раздумий поэтическими иллюстрациями, но в черед своего явления под пером автора она сама становится главной, так как доминирует у Пеги всегда чувство, с одинаковой и равноправной энергией выражающее себя в том, что его в течение монолога волнует: будь то диалектика милости и права в общественно-историческом процессе, дело Дрейфуса, философские системы Декарта и Бергсона, военная угроза Франции со стороны Германии, современное священство Католической Церкви или, наконец, прекрасные строки — то есть слова и образы поэтов и драматургов. В первую очередь поэтов и драматургов, гораздо менее — прозаиков-беллетристов и эссеистов.

Для твор­чес­ко­го ме­то­да Пе­ги-эссеиста ха­рак­тер­но пос­те­пен­ное на­ло­же­ние или про­ник­но­ве­ние од­ной темы в сле­ду­ющу­ю, не­за­мет­но воз­ни­ка­ющую­, по край­ней мере на вз­г­ляд обык­но­вен­но­го чи­та­те­ля, в нед­рах пре­ды­ду­щей. Эта пси­хо­ло­ги­чес­кая и, сле­до­ва­тель­но, сти­лис­ти­чес­кая осо­бен­нос­ть его ме­то­да на­по­ми­на­ет фе­но­мен ин­тер­фе­рен­ции в фи­зи­ке, ког­да вс­т­реч­ные или од­но­нап­рав­лен­ные зву­ко­вые вол­ны ре­зо­ни­ру­ют одна в дру­гой, и в этом дви­жу­щем­ся со­че­та­нии рож­да­ют­ся но­вые пер­с­пек­ти­вы, дают себя не­пос­ред­с­т­вен­но ощу­щать та­кие ас­со­ци­аци­и, ко­то­рые не наб­лю­да­ют­ся в каж­дой теме или проб­ле­ме, взя­той в от­дель­нос­ти. В этом пла­не о Пеги мож­но го­во­рить как о мас­те­ре пе­рек­ли­ка­ющих­ся ас­со­ци­аций, ал­лю­зий и вну­ше­ний.

Внут­рен­ня­я, в тек­с­те, те­ма­ти­чес­кая не­раз­г­ра­ни­чен­нос­ть, нес­т­ро­гос­ть до­пол­ня­ют­ся у Пеги ещё од­ним его свой­с­т­вом: он ув­ле­ка­ет­ся ка­ким-либо воз­ник­шим по ас­со­ци­ации пред­ме­том нас­толь­ко, что, ка­жет­ся, за­бы­ва­ет о на­чаль­ном, за­яв­лен­ном воп­ро­се, бро­са­ет его и на де­сят­ки ст­ра­ниц от­да­ёт­ся но­вой, близ­кой, про­ли­ва­ющей свет на пер­ву­ю, но всё же дру­гой фи­гу­ре, дру­гой проб­ле­ме. Та­ко­ва, нап­ри­мер, фак­ту­ра или, глуб­же, ст­рук­ту­ра двух его из­вес­т­ных, пос­мер­т­но опуб­ли­ко­ван­ных тек­с­тов: «Очерка о г-не Бер­г­со­не и бер­г­со­нов­с­кой фи­ло­со­фи­и» и «Общего очер­ка о г-не Де­кар­те и кар­те­зи­ан­с­кой фи­ло­со­фи­и». В пер­вом речь на­чи­на­ет­ся с Бер­г­со­на и про­дол­жа­ет­ся о Де­кар­те, а во вто­ром — поч­ти на­обо­рот. Поч­ти, по­то­му что и в том и в дру­гом раз­го­вор по­пут­но зат­ра­ги­ва­ет дру­гие важ­ные воп­ро­сы: эк­к­ле­зи­оло­ги­и, ис­то­рии Фран­ци­и, фран­цуз­с­кой ли­те­ра­ту­ры.

В све­те пе­ре­чис­лен­ных осо­бен­нос­тей очер­ки Пе­ги, даже на по­вер­х­нос­т­ный вз­г­ляд, пред­с­та­ют еди­ным тек­с­том. Не­ко­то­рые его про­из­ве­де­ния были на­пи­са­ны на ру­ло­нах бу­ма­ги. Они и по­хо­жи — и внеш­не, и внут­рен­не, в смыс­ле раз­ви­тия раз­бу­див­ше­го ла­ви­ну слов ка­ко­го-нибудь об­ра­за или чув­с­т­ва, на рас­к­ру­чи­ва­ющий­ся во вре­ме­ни мо­но­лог-свиток.

Для Пеги мо­но­лог — это реп­ли­ка в по­жиз­нен­ном ди­ало­ге; его сло­во, ко­неч­но, ди­ало­гич­но, оно час­то яв­ля­ет­ся воп­ро­сом, крат­ким или мо­ну­ментальным, объём­ным, ещё чаще от­ве­том, и труд­но най­ти, если не не­воз­мож­но, та­ко­е, ко­то­рое не было бы от­к­ли­ком или об­ра­ще­ни­ем: к Богу, Ма­те­ри Бо­жи­ей, свя­тым Цер­к­ви, и да­ле­е, по нис­хо­дя­щей, со­рат­ни­кам, про­тив­ни­кам, ав­то­ри­те­там, дей­с­т­ви­тель­ным и лож­ным. Мо­но­ло­ги Пе­ги, то есть его эс­се, его очер­ки и раз­рос­ши­еся в са­мос­то­ятель­ные гро­мад­ные тек­с­ты за­мет­ки и ком­мен­та­ри­и, всег­да нап­ря­жён­но по­ле­мич­ны, и чи­та­ющий ско­ро вс­ту­па­ет с ними в си­ло­вое вза­имо­дей­с­т­ви­е: ак­тив­но при­тя­ги­ва­ет­ся на сто­ро­ну ав­то­ра или от­тал­ки­ва­ет­ся в ла­герь его оп­по­нен­тов.

В про­из­ве­де­ни­ях Пеги ус­мат­ри­ва­ет­ся не­кое все­объем­лю­щее еди­но­об­ра­зи­е. Это еди­но­об­ра­зи­е — ста­но­вя­ще­еся од­но­об­ра­зи­ем, ког­да те­ря­ет­ся чи­та­тель­с­кое вни­ма­ние и со­пе­ре­жи­ва­ни­е — выз­ва­но оче­вид­ны­ми фак­то­ра­ми, сре­ди ко­то­рых пер­вый и ре­ша­ющий — ав­тор­с­т­во, при­над­леж­нос­ть тек­с­тов лич­нос­ти цель­ной, сжа­той, уп­ря­мой, соб­ран­ной, пос­то­ян­но уточ­няв­шей и уг­луб­ляв­шей ис­то­ки и смысл сво­его ми­ро­по­ни­ма­ни­я, сво­ей ве­ры. Про­из­вод­ны­ми от пер­во­го фак­то­ра яв­ля­ют­ся и уди­ви­тель­ное сти­лис­ти­чес­кое един­с­т­во про­из­ве­де­ний Пе­ги, и воз­ни­ка­ющее при чте­нии чув­с­т­во го­ря­чей пре­дан­нос­ти ав­то­ра сво­ей един­с­т­вен­ной, не­из­мен­но пре­воз­но­си­мой Фран­ци­и, сво­ему на­ро­ду, язы­ку, сво­ей древ­ней куль­ту­ре, ухо­дя­щей че­рез им­пе­рию рим­лян кор­ня­ми в Гре­цию Го­ме­ра и Пла­то­на. Сре­ди фак­то­ров еди­но­об­ра­зия име­ют­ся и бо­лее тон­ки­е, фи­ло­соф­с­ки­е, опи­сан­ные Бер­г­со­ном, пос­ту­ли­ру­ющие све­де­ние мно­гос­ло­вия и мно­го­об­ра­зия к прос­тей­шим, фун­да­мен­таль­ным, пер­вич­ным ин­ту­ици­ям. У Пеги всё это, на пер­вый вз­г­ляд па­ра­док­саль­но, при­сут­с­т­ву­ет: его сло­во­оби­лие пред­с­та­ет прос­то­душ­ной, нес­к­ры­той ла­бо­ра­то­ри­ей по­ис­ка един­с­т­вен­но вер­ных, са­мых точ­ных, пре­дель­но прос­тых слов о пред­ме­те.

Здесь сле­ду­ет ещё раз под­чер­к­нуть — в ас­пек­те этой же ин­ту­ици­и, в ка­чес­т­ве осо­бен­нос­ти сти­ля и мыш­ле­ния ав­то­ра — фе­но­мен вза­имоп­ро­ник­но­ве­ния тем, вы­ра­жа­ющий се­бя, в час­т­нос­ти, в не­ожи­дан­ных свя­зях и сб­ли­же­ни­ях и от­ра­жа­ющий пер­вич­ную ре­аль­нос­ть, то есть вза­имо­за­ви­си­мос­ть, вза­им­ную от­вет­с­т­вен­нос­ть и сок­ро­вен­ное род­с­т­во лиц, соз­на­ний, энер­гий, со­бы­тий и пред­ме­тов, сос­тав­ля­ющих все­об­щий по­ря­док, еди­ный кос­мос.

Примечания:

29. Religare (лат.) — связывать.

Продолжение следует

Предыдущая глава:

Шарль Пеги не умещается в какие-либо определения и рамки

Читайте также:

Статья Тамары ТАЙМАНОВОЙ «Шарль Пеги»:

1. Град гармонии Шарля Пеги

4. Пеги был верен не Церкви, а Христу

5. Шарль Пеги и его две Жанны д’ Арк

6. Политическая мистика Шарля Пеги

Отец Павел (Карташёв Павел Борисович). Шарль Пеги — певец и защитник Отечества