12 июня 2014

Град гармонии Шарля Пеги

Татьяна ТАЙМАНОВА, доктор филологических наук

Статья «Шарль ПЕГИ». Часть 1.

Шарль Пеги (1873–1914)

Шарль Пеги (1873–1914)

Имя Шарля Пеги почти совсем неизвестно нашим читателям. До недавнего времени широкому кругу читателей не удавалось познакомиться с его творчеством, ибо Пеги почти не переводился в России. Из его поэтического наследия были переведены и изданы лишь небольшие отрывки, кроме того, существует тоненькая книжечка переведённых на русский язык отрывков из публицистики Пеги, изданная в Великобритании. [1]

Между тем Шарль Пеги был и остаётся во Франции, если можно так выразиться, культовой фигурой. На его родине и в других странах Западной и Восточной Европы, Америки, Азии и Австралии интерес к творчеству писателя чрезвычайно велик. Действительно, Шарль Пеги — поэт, философ, публицист, издатель — одна из самых оригинальных и значительных фигур в истории не только французской, но и всемирной литературы и политической мысли на рубеже XIX и XX веков. Исследователи сравнивали его с Паскалем и Къеркегором, с Достоевским, Ницше и Бердяевым, но все сходились на том, что Пеги нельзя «классифицировать».

Многие современники Пеги восхищались им: «Этот небольшого роста человек с горящими глазами за стеклами очков походил на бушующее пламя», — писал один из них. [2] Другой знаменитый современник Пеги, Ромен Роллан, дал его портрет, проникнутый глубокой симпатией, в седьмой книге «Жана-Кристофа»: «…это был писатель, обладавший железной логикой, стойкой волей, всего себя отдававший служению высшей морали, служению бескорыстному и готовый пожертвовать во имя её целым миром и самим собой; …он поклялся бороться за идею чистой, героической и свободной Франции, авторитет которой признали бы не только во Франции, но и во всей Европе. Он твёрдо верил, что настанет день, когда все поймут, что он вписал в историю французской мысли одну из самых смелых страниц, и он не ошибся». [3] Пеги продолжают восхищаться и сейчас: «Философия, поэзия, критика. Пеги пришёл в этот мир, прожил 40 лет и произвёл переворот во всех этих областях», — пишет о нём один из крупнейших современных историков французской литературы Луи Шень. [4]

Но у Пеги было немало врагов при жизни, а после смерти многие критики обвиняли его во всех смертных грехах: непоследовательности, предательстве идеалов юности, отступничестве, самое меньшее — в противоречивости. Между тем не было более верных друзей, соратников, последователей, чем друзья, соратники и последователи Пеги. По сей день во Франции существует некое духовное братство пегистов, не считая официально существующих «Общества друзей Шарля Пеги» в Париже и Центра Шарля Пеги в Орлеане, научных институтов, стимулирующих и координирующих исследования, связанные с Пеги.

Что касается обвинений в непоследовательности и противоречивости писателя, то такой взгляд, безусловно, очень поверхностный. Недаром один из видных современных исследователей творчества Пеги заметил: «Никогда ещё со времён Паскаля в нашей (французской. — Т. Т.) литературе творчество не составляло настолько единого целого с личностью, не было без всяких примесей только гласом совести и души». [5]

Шарль Пеги родился в Орлеане 7 января 1873 года; он сын и внук крестьян, виноградарей

Шарль Пеги родился в Орлеане 7 января 1873 года; он сын и внук крестьян, виноградарей

«…это был писатель, обладавший железной логикой, стойкой волей, всего себя отдававший служению высшей морали, служению бескорыстному и готовый пожертвовать во имя её целым миром и самим собой; …он поклялся бороться за идею чистой, героической и свободной Франции, авторитет которой признали бы не только во Франции, но и во всей Европе. Он твёрдо верил, что настанет день, когда все поймут, что он вписал в историю французской мысли одну из самых смелых страниц, и он не ошибся». Ромен Роллан

Несомненно, самые драгоценные духовные качества писателя начали формироваться в детстве. Пеги в очерке «Деньги» писал, что к тому моменту, когда человеку исполняется 12 лет, всё уже решено.

Итак, Шарль Пеги родился 7 января 1873 года в предместье Орлеана Бургони. Его отец, Дезире Пеги, столяр по профессии, вскоре после рождения сына умер от ран, полученных на войне 1870 года. После смерти отца Шарля воспитывали мать, плетельщица стульев, и бабушка, простая крестьянка. Пеги рос в окружении двух женщин, которые тяжёлым и упорным трудом (маленький Шарль очень гордился тем, что его мать была лучшей в округе мастерицей и ей поручали самую сложную работу) сумели оградить мальчика от голода, привив ему уважение к труду и ненависть к нищете. Он рос в среде мелких ремесленников и торговцев, обитателей предместья, многие из которых были участниками недавней войны. Он слышал немало рассказов, исполненных гнева и боли за попранную честь Франции. Эти истории переплетались с легендами о былой славе и подвигах соотечественников. Не забудем, что Пеги рос в Орлеане — городе, неразрывно связанном с именем Девы-освободительницы, где ежегодно в мае устраивались празднества, посвящённые Жанне д’Арк, а церковь Сен-Аниан, прихожанином которой был маленький Пеги, носила имя епископа, в одиночку вышедшего навстречу войску Атиллы и остановившего его своими молитвами.

Вспомним также, что 1870 год — это не только год поражения Франции в войне, но и год Республики. Так, Гюго одним выражением «ужасный год» объединил и торжество пруссаков, и разгром Коммуны. Мальчиком Пеги дружил с соседом-столяром, республиканцем, и это был его первый учитель. Национальная свобода стала для него неотделимой от политической. Конечно, со временем представление о свободе у Пеги изменялось, вернее, углублялось, но истоки его лежат в предместье Бургонь. Много лет спустя, в 1912 году, в поэме «Клио II» он писал:

«Вы счастливый, Пеги, — говорит ему История, — Вы оказались причастным… Ваша исповедь не пропадёт. Вы дадите нам свидетельство… того, чем были эта благородная Франция и, нужно добавить, эта благородная Республика. Вы прикоснулись к тому времени, когда люди прятались, тайком унося экземпляр «Возмездия». [6] Именно это воспоминание в течение всей жизни не позволит Вам примириться с какой бы то ни было тиранией, будь она радикальной или же клерикальной». [7] В 1880 году Пеги поступает в подготовительную школу при Высшей Нормальной школе департамента Луары. Здесь преподавали студенты Нормальной школы, и в свой труд они вкладывали не только весь пыл молодости, но и желание избавиться от косности старого образования, создать новую школу. Вот как Пеги вспоминает о детских годах учёбы: «Наши молодые викарии говорили нам нечто прямо противоположное тому, что говорили наши молодые учителя-студенты». [8] Но пока такого рода противоречия не слишком трогали маленького ученика. Так описывает Пеги-школьника его старый друг Даниелем Галеви:

«Он с наивностью и безоглядно воспринимал всё, что ему предлагалось: заботу о доме, здравый смысл, патриотизм и гражданский долг, внушаемые школой, милосердие и веру, внушаемые церковью. Усердно изучающий катехизис и прилежный ученик в школе, это был ребёнок с высоким лбом, ясным прямым взглядом, первый во всём. Учителя наблюдают за ним и поддерживают. Мать, честолюбивая и властная, знающая ему цену, работает по пятнадцать часов в день, чтобы дать ему свободу и будущее». [9]

Пеги заканчивал обучение в Нормальной школе, когда офицер Французского генерального штаба, еврей по национальности, Альфред Дрейфус был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии

Пеги заканчивал обучение в Нормальной школе, когда офицер Французского генерального штаба, еврей по национальности, Альфред Дрейфус был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии

В 14 лет Пеги поступает в ремесленную школу, но вскоре покидает её. «Пеги должен изучать латынь», — говорит один из его прежних учителей и добивается для него муниципальной стипендии. Пеги поступает в Орлеанский лицей. На этом заканчивается его детство, которое он великолепно и подробно, с той пристальностью к деталям и пронзительной грустью, которые даются только любовью, воспроизводит в автобиографическом произведении «Пьер» (1898 год).

«Философия, поэзия, критика. Пеги пришёл в этот мир, прожил 40 лет и произвёл переворот во всех этих областях». Луи Шень

С 1891 года Пеги учится в лицее Лаканаль в Со под Парижем: те же учителя, которые решили, что Пеги должен изучать латынь, теперь рекомендовали ему продолжить образование за пределами Орлеана.

В октябре 1893 года Пеги продолжает учебу в школе святой Варвары, где готовится к поступлению в Высшую Нормальную школу. Первая попытка оказывается неудачной, и Пеги посвящает год службе в армии, которую проходит под Орлеаном (1892–1893). Затем юноша возвращается в школу святой Варвары, а в 1894 году, наконец, поступает в Высшую Нормальную школу в Париже. Годы учёбы Пеги считает лучшим периодом в своей жизни: «Два или три самых чудесных года нашей юности, пламенных года; все тогда было чисто, все было молодо…». [10] Он, который всегда был одинок, вдруг сделался центром кружка молодых, полных сил и надежд, благородных людей.

Рассказ одного из них, Эрнеста Таро (Жерома), объясняет власть, которую Пеги приобрёл над ними, ничего для этого специально не делая: «Он чувствовал себя счастливым в этом дворе, где в полной мере проявлялся первый из его талантов: объединять вокруг себя людей, воздействовать на них или, говоря точнее, представлять себе вместе с ними их жизнь… Он всех нас переносил в удивительное будущее, где мы чувствовали себя героями и богами. Он намеренно преувеличивал те небольшие дарования, какие в нас были заложены… Пеги хотел видеть нас более возвышенными, и его воображение оставило на каждом свой золотой отблеск. И если тем или иным из нас удалось совершить что-нибудь хорошее, то в этом есть, пусть неосознанная, частица Пеги…». [11]

Но это вовсе не свидетельство некоего прекраснодушия Пеги, а выражение доверия и уважения к людям своего поколения, ответственность перед которыми он ощущал так же сильно, как перед семьей, родиной или эпохой. Любопытное замечание делает Роллан: «Пеги строго ограничивал круг своих ближайших друзей, допуская в него лишь “сверстников”». [12] Дружбе людей одного с ним поколения он посвятил следующие строки: «В силу того, что непреодолимая пропасть отделяет настоящее от прошедшего, необходимо выбирать друзей только среди людей своего времени и своего возраста, своего круга, своего класса. Дружба — это удивительно полнокровное чувство, которое даётся нам единожды в жизни и больше не повторяется. Дружба — чувство в высшей степени земное, неповторимое, связанное с определённой порою в жизни человека, с определёнными местами, где он жил… Дружба — явление того же порядка, что и младенчество, семья, народ, родина, эпоха — все определяющие нашу жизнь события; Дружба — не та область человеческих отношений, где блеск гения или печать благодати могут возместить отсутствующие в человеке черты, какие воспитываются длительным влиянием определённой среды. Никакая гениальность не поможет, если людей не связывает схожее детство, общая родина, среда, время, место…». [13]

Всё творчество Пеги… это нескончаемый диалог между ним и его друзьями. Он слушал их и учился у них, и они часто заблуждались, думая, что имеют определяющее влияние на его жизнь, на его творчество, когда он неожиданно являлся перед ними в таком новом качестве, о котором они и помыслить не могли. В конце концов, он всё равно шёл по своему пути, даже когда оставался совсем один и за ним никто не следовал.

Зная биографию Пеги, невозможно отказаться от мысли, что эти строки были вызваны памятью о человеке, влияние которого на Пеги было определяющим. В школе святой Варвары он встретился с Марселем Бодуэном. «Странный юноша, застенчивый до болезненности, скрытный, незначительной наружности, погружённый в самого себя… Ходил он как-то боком, втянув голову в плечи и ставя одну ногу прямо перед другой, словно человек, идущий по краю тротуара… На лекциях, повсюду он сохранял отсутствующий вид». [14] И «этот лунатик Бодуэн» покорил сердце «сильного, несколько тяжеловесного» юного крестьянина. «Пеги почти всегда брал его за руку, становясь в шеренгу, которую мы образовывали, разгуливая по двору», — пишет Таро и объясняет влияние, которое оказывал на Пеги этот «человек, напоминавший Жерара де Нерваля, загадочный и очаровательный, словно отмеченный печатью рока», близостью своей смерти.

Дрейфуса разжаловали, и военным судом в 1894 году он был приговорён к пожизненному заключению на Чертовом острове (Гвиана)

Дрейфуса разжаловали, и военным судом в 1894 году он был приговорён к пожизненному заключению на Чертовом острове (Гвиана)

Роллан писал о почти религиозной тайне, окутавшей слияние душ обоих друзей: «Один из них — Марсель Бодуэн — умер в расцвете лет, другой — наш Пеги — долгие годы упорно называл себя именем покойного (он подписывал свои произведения — Пьер Бодуэн), подобно тому как Монтень закутывался в плащ Ла Боэси. Без сомнения, Пеги дал тайный обет — и в течение долгого времени выполнял его — сделать всё, чтобы мысль умершего друга продолжала жить в нём». [15]

Старший сын Пеги, названный в честь Бодуэна Марселем (он был племянником Бодуэна, так как вскоре после смерти своего друга Пеги женился на его сестре), считал, что «Бодуэн хотел преобразовать общество согласно собственным идеям, и своим примером он помог… отцу серьёзно задуматься над некоторыми планами преобразований, которые тот со своей стороны вынашивал и раньше, но до этой поры из-за неуверенности в себе считал маловажными и чисто умозрительными». [16]

Эти «некоторые преобразования», упоминающиеся в письме сына Пеги, разумеется, носили социалистический характер. Считается, что именно Марсель Бодуэн первым внушил социалистические идеалы Пеги, сознание которого с детства было глубоко религиозным. Многие исследователи определяют мировоззрение Пеги как «социалистический мистицизм» и связывают его с «атмосферой мистической любви к умершему юноше». [17] В доказательствах необычной значительности Марселя Бодуэна для Шарля Пеги нет недостатка. Это и письма Пеги к Марселю Бодуэну, и свидетельства современников, и многочисленные прямые и косвенные упоминания о Марселе в текстах Пеги.

«Несколько месяцев назад я объявил тебе о моём полном и официальном присоединении к социализму. Уверяю тебя, что всеобщее обращение молодых (я подразумеваю самых лучших) в социализм — это явление капитальное. Выражая всё в двух словах, я надеюсь, что оно выльется в движение, по меньшей мере, такое же значительное, как Французская революция или христианская революция. Ты знаешь, что не в моих правилах зажигаться понапрасну». Шарль Пеги

Данные свидетельства об этом периоде жизни Пеги несколько противоречат интересному положению, выдвинутому французским учёным А. Дрю: «Чем был обязан Пеги этому человеку, сейчас уже трудно установить, но об этом можно догадываться по другим дружеским связям Пеги, например с Эрром, Сорелем, Галеви, Маритэном, Бенда и прочими. Всё творчество Пеги… это нескончаемый диалог между ним и его друзьями. Он слушал их и учился у них, и они часто заблуждались, думая, что имеют определяющее влияние на его жизнь, на его творчество, когда он неожиданно являлся перед ними в таком новом качестве, о котором они и помыслить не могли. В конце концов, он всё равно шёл по своему пути, даже когда оставался совсем один и за ним никто не следовал». [18] Приведённое суждение А. Дрю заслуживает внимания. В самом деле, вся дальнейшая жизнь Пеги подтверждает его. Как бы Пеги ни относился к своим близким, друзьям, единомышленникам, учителям, коллегам, он никогда не поступался своими убеждениями. В основе отношений Пеги с людьми лежали не привязанности, не пристрастия, не дружеские чувства, а единство идей, единое мироощущение. Он мог восхищаться Жоресом и Ренаном, но также мог отказаться от дружбы с первым и от пиетета по отношению ко второму, если чувствовал, что их взгляды расходятся.

Вместе с Марселем Бодуэном Пеги учился и в Высшей Нормальной школе, куда тот поступил в последнем триместре 1894 года. Об этом учебном заведении подробно рассказывает учившийся там же несколькими годами ранее Ромен Роллан. Он называет Нормальную школу «монастырём на улице Ульм»: «Строгие монастырские правила допускали лишь редкие выезды в театр и отпуска по воскресеньям в дневные часы. Школьная администрация неохотно шла даже на выдачу разрешений для слушания дополнительных лекций в других высших учебных заведениях. Учреждение на улице Ульм в своей ревнивой гордыне полагало, что даёт вполне достаточное образование. Оно походило на монастырь, где процветала интеллектуальная жизнь. Длинные галереи замыкали квадратом неуютный сад с бассейном посредине. У входа в школу дежурил привратник… Нас, молодых интеллигентов, изучавших литературу и точные науки, было человек сто тридцать или сто сорок; мы пользовались исключительными привилегиями… Имелась чудесная библиотека, где можно было шататься и пропадать целыми днями… Три ученических года превращались в суровую и упоительную игру ума, ускользавшего от опеки и устремлявшегося на поиски открытий, ума, становившегося на дыбы, чтобы сбросить педантичную узду лиценциатских и кандидатских экзаменов, которые приходилось сдавать на первом и третьем годах обучения… Зато второй курс был таким раем! Думай — сколько и над чем угодно… Есть ли большее счастье на свете? То была Телэмская обитель разума…». [19]

Учили в этой обители разума превосходно. В силу замкнутости системы образования в Нормальной школе преподаватели имели дело не с большой и достаточно случайной аудиторией, как например в Сорбонне, и, следовательно, им не приходилось считаться с непредсказуемой реакцией анонимной толпы. Ромен Роллан с нежностью вспоминал о своей alma mater: «Сейчас, спустя полвека, я с чувством благодарности и восхищения думаю о том великолепном даре, который демократическая система обучения преподносит избранным молодым людям, восхищаюсь могучими умами, которые просвещают и направляют молодёжь». [20]

14 мая 1897 года Пеги создаёт «Кружок изучения и пропаганды социализма для студентов и бывших студентов» в Высшей Нормальной школе. Такие кружки предполагалось создать как в Париже, так и в провинции. В декларации кружка говорится в частности: «Мы хотим распространить научный социализм, опирающийся на три фундамента: изучение реальности как в прошлом, так и в настоящем; чувство справедливости и чувство солидарности между гражданами, близкими по духу; национальный социализм, в той части, в которой он касается демократических традиций Французской революции и значительных народных движений этого века; и социализм интернациональный, поскольку он преследует интересы не только Франции, но и всего человечества… Мы обращаемся к социалистам, а также к тем, кто, будучи плохо информирован, колеблется в своём выборе…».

Но самым главным в Нормальной школе для Пеги было не образование, а счастливое сообщество молодых, которое позднее образовало особое «поколение 1903 года». Ядром этого поколения стали выпускники Нормальной школы. У них у всех наряду с Францией было одно отечество — Нормальная школа. Марсель Бодуэн и Пеги принадлежали к тому поколению, о котором Ромен Роллан пишет: «Это поколение с глупой доверчивостью тешило себя иллюзиями о Прогрессе, о Великом Человеческом Существе позитивистов, о грядущей, неизбежной, предначертанной провидением победе без кровопролитных битв, о Демократии, Праве, Справедливости, Свободе, доброте жизни (то было время «доброго художника», «доброго скульптора», «доброго писателя», «доброго музыканта», человека доброго и просто добряка, а также время, когда верили: «Придёт добрый человек… завтра»). Сохрани Бог, я не собираюсь смеяться над этими иллюзиями! Это была мучительная трагедия». [21]

13 января 1898 года Эмиль Золя опубликовал в республиканско-социалистической газете «Орор» открытое письмо президенту республики — знаменитое «Я обвиняю». Письмо и последовавший за ним судебный процесс над самим Золя были подобны разорвавшейся бомбе. Поднялась широкая волна протеста прогрессивной общественности, требующей пересмотра дела

13 января 1898 года Эмиль Золя опубликовал в республиканско-социалистической газете «Орор» открытое письмо президенту республики — знаменитое «Я обвиняю». Письмо и последовавший за ним судебный процесс над самим Золя были подобны разорвавшейся бомбе. Поднялась широкая волна протеста прогрессивной общественности, требующей пересмотра дела

Итак, став студентом, Пеги оказался в центре группы молодёжи, проникнутой социалистическими идеями. Кружок этот, однако, вовсе не был похож на политическую организацию. Они, как писал уже зрелый Пеги, «не очень-то ясно представляли себе, что такое социализм… воображали, что социализм — это совокупность всего того, что подготавливает социальную революцию, и полагали, что эта социальная революция должна привести к счастью человечества…». [22] Само же социалистическое учение Пеги знал довольно плохо и не старался изучить его глубже. Отметим, что Пеги и его друзья изучали социализм, разумеется, не по Марксу. Большое влияние на них оказали работы Жана Жореса, Жюля Геда, а также их интерпретатора Люсьена Эрра, библиотекаря Нормальной школы, которого Пеги считал своим непосредственным учителем.

Нужно заметить, что к концу XIX века все возрастающую роль во Франции стал играть рабочий класс, усилилось распространение социалистических идей. Уже в 1890 году образовалась рабочая партия; в 1893 году в парламент были избраны социалисты Жюль Гед, Эдуард Вайан, Жан Жорес и другие. А в 1905 году была создана Французская объединенная социалистическая партия. Влияние социализма на умы французской интеллигенции растёт. «О нём говорят, о нём пишут, им занято всё наше общество», — отмечал Анатоль Франс в 1892 году. [23]

Но не все деятели культуры одинаково понимали смысл социалистического учения. Так, Пеги и Роллан видели в нём нравственную силу, призванную обновить общество морально, в то время как Жюль Ренар, например, придерживался своеобразного «социализма чувств». Ален Фурнье и Жак Ривьер видели социалистические преобразования только как борьбу за достижение материальных благ, а Морис Баррес старался представить социализм не как научную теорию, а как своего рода новую религию.

Такое разночтение социализма частично объяснялось разногласиями среди самих французских социалистов. Постепенно эти разногласия вызвали раскол в социалистической партии, усугубившийся делом Дрейфуса. Тем не менее социалистические идеи всё больше захватывали общество. Жан Ришар Блок считал социализм в то время единственным прибежищем «для веры, для энтузиазма, для коллективной самоотверженности…». Несмотря на утопичность социалистических взглядов Пеги, его отношение к этому вопросу было очень серьёзным. В конце апреля 1895 года он пишет в письме к своему другу Камилю Бидо: «События, произошедшие на праздновании столетнего юбилея Нормальной школы, [24] заставили студентов занять определённые позиции по политическим и социальным вопросам. Я официально отношу себя к социалистам». [25] 10 октября того же года Пеги опять пишет Бидо: «Несколько месяцев назад я объявил тебе о моём полном и официальном присоединении к социализму. Уверяю тебя, что всеобщее обращение молодых (я подразумеваю самых лучших) в социализм — это явление капитальное. Выражая всё в двух словах, я надеюсь, что оно выльется в движение, по меньшей мере, такое же значительное, как Французская революция или христианская революция. Ты знаешь, что не в моих правилах зажигаться понапрасну». [26]

Но не все деятели культуры одинаково понимали смысл социалистического учения. Так, Пеги и Роллан видели в нём нравственную силу, призванную обновить общество морально, в то время как Жюль Ренар, например, придерживался своеобразного «социализма чувств». Ален Фурнье и Жак Ривьер видели социалистические преобразования только как борьбу за достижение материальных благ, а Морис Баррес старался представить социализм не как научную теорию, а как своего рода новую религию.

Эти заявления Пеги подкрепляются активными действиями. Он участвует в создании журнала «Ревю дю Палэ», позднее переименованного в «Гранд Ревю». Агитируя подписчиков, он называет это издание «истинным журналом» и надеется на его значительный вклад в формирование «социалистической философии». [27]

14 мая 1897 года Пеги создаёт «Кружок изучения и пропаганды социализма для студентов и бывших студентов» в Высшей Нормальной школе. Такие кружки предполагалось создать как в Париже, так и в провинции. В декларации кружка говорится в частности: «Мы хотим распространить научный социализм, опирающийся на три фундамента: изучение реальности как в прошлом, так и в настоящем; чувство справедливости и чувство солидарности между гражданами, близкими по духу; национальный социализм, в той части, в которой он касается демократических традиций Французской революции и значительных народных движений этого века; и социализм интернациональный, поскольку он преследует интересы не только Франции, но и всего человечества… Мы обращаемся к социалистам, а также к тем, кто, будучи плохо информирован, колеблется в своём выборе…». [28]

Кружок сформировался вокруг журнала «Ревю Сосиалист», программа которого с мая 1894 года (когда директором журнала стал Жорж Ренар) стала носить реформистско-социалистический характер. Пеги активно печатался в нём. С февраля 1897 года по февраль 1898 года он опубликовал ряд статей, в которых так или иначе затрагиваются вопросы устройства социалистического общества.

Юношеские мечты Бодуэна и Пеги о Всемирной социалистической республике воплотились в одном из первых крупных художественно-философских произведений Пеги под названием «Марсель, или первый диалог о Граде гармонии». Произведение это — дань памяти и любви умершему другу, навсегда оставшемуся «великой дружеской привязанностью Пеги».

7 июня 1896 года во время своей последней встречи друзья обсуждали устройство Града гармонии. 25 июля того же года Бодуэн умер, а «Марсель» был окончен в 1898 году, но помечен датой 1896 года (год смерти Марселя Бодуэна). Напечатан он был под псевдонимом Пьер Бодуэн. Марсель Пеги в статье, предваряющей «Диалог» (издание 1973 года), полагает (и приводит тому ряд доказательств), что «Марсель» — не что иное, как воплощение Пеги замысла его умершего друга, то есть что «Град гармонии» — это детище Бодуэна.

Познакомившись с «Градом гармонии» и добавив к этому заявление Пеги о том, что “социальная революция будет моральной или её не будет вовсе”, мы видим, насколько романтическим было у него представление о социализме. Романтический максимализм молодого Пеги заставил его воспринять социализм как Град гармонии при приоритете нравственного начала.

В бумагах Пеги было найдено пять макетов обложек с названиями соответственно: «Анри, диалог о личности» (“Henri, Dialogue de l’individu”), «Винсент, диалог о Граде» (“Vincent, Dialogue de la cité”), «Жак, диалог о Граде справедливости» (“Jacques, Dialogue de la cité juste”), «Жан, диалог о Граде милосердия» (“Jean. Dialogue de la cité charitable”) и, наконец, «Марсель, второй диалог о Граде гармонии» (“Marcel, Deuxième dialogue de la cité harmonieuse”), помеченный 1898 годом и носящий подзаголовок «О действии для Града». Эти макеты, по-видимому, свидетельствуют о планах Пеги, и если первый диалог о Граде гармонии принадлежал его другу, то второй должен был стать собственным произведением Пеги, причём, учитывая подзаголовок и предыдущие четыре диалога, он имел в виду не утопию, а последовательный путь социального переустройства общества. К сожалению, никаких следов работы Пеги над этими пятью диалогами не обнаружено. Нам остаётся только сравнивать «Град гармонии» с «Градом социализма». Статью «О Граде социализма» (”De la cité socialiste”) Пеги напечатал в журнале «Ревю Сосиалист» в августе 1897 года под псевдонимом Пьер Делуар. Эта статья намного скромнее «Диалога» не только по объёму, но и по масштабу задач, которые автор ставит перед строителями своего Града.

Диалог не касается политической организации общества, очень мало затрагивает экономическую и материальную стороны вопроса. В основном речь здесь идёт о духовном, интеллектуальном развитии граждан. Условно «Диалог» можно разделить на несколько разделов, в которых Пеги последовательно описывает нравственные законы, управляющие разными сторонами жизни общества.

Возможно, Марсель Пеги и прав, утверждая, что идея Града гармонии принадлежит Марселю Бодуэну. Несомненно всё же, что как художественное произведение «Диалог» полностью является творением Пеги. Об этом свидетельствует его стиль, характерный стиль Пеги, который никогда не спутаешь ни с чьим другим. Бесконечные повторы создают впечатление тугого клубка. Пеги ни на секунду не даёт забыть читателю о том, что для него самое важное. Все разделы сцеплены между собой этими основными идеями. Всё начинается и заканчивается в одной точке.

Много лет спустя Пеги, утративший многие иллюзии и отказавшийся от утопий, не забудет свой Град. Это слово мы не раз встретим в его произведениях. И всегда оно будет означать сообщество людей, объединённых нравственными идеалами.

Познакомившись с «Градом гармонии» и добавив к этому заявление Пеги о том, что «социальная революция будет моральной или её не будет вовсе», [29] мы видим, насколько романтическим было у него представление о социализме. Романтический максимализм молодого Пеги заставил его воспринять социализм как Град гармонии при приоритете нравственного начала. Это чрезвычайно важное для жизненной и литературной концепции Пеги положение — главное, что отличало Пеги, Бодуэна и их кружок от прочих социалистов, например Жореса. Не без влияния Бергсона Пеги утверждал, что истинная революция «сводится главным образом к всё более глубокому проникновению в неисчерпаемые запасы внутренней жизни, поэтому величайшие люди революционного действия — это люди, обладающие в высшей степени богатой внутренней жизнью, это мечтатели и созерцатели». [30]

Пеги сражался за справедливость и за Град гармонии, а его друзья социалисты видели перед собой совсем другую цель: они уже делили министерские портфели. И Пеги со свойственной ему бескомпромиссностью отвернулся от своих прежних учителей и кумиров, в том числе от своего друга и идейного наставника Люсьена Эрра и даже от Жана Жореса, перед которым преклонялся

Пеги сражался за справедливость и за Град гармонии, а его друзья социалисты видели перед собой совсем другую цель: они уже делили министерские портфели. И Пеги со свойственной ему бескомпромиссностью отвернулся от своих прежних учителей и кумиров, в том числе от своего друга и идейного наставника Люсьена Эрра и даже от Жана Жореса, перед которым преклонялся / Карикатура на Жореса

Эти представления были очень далеки от истинного положения вещей. Вот как описывает Роллан съезд социалистической партии в 1900 году: «Если лагерь противника прерывал выступление оратора, то приверженцы последнего поднимали страшный шум, чтобы восстановить тишину; тогда поток бесцветной брани затоплял весь зал. Целый день, с девяти утра до шести вечера, зал походил на псарню, полную рычащих собак: налитые кровью лица, грозящие кулаки, протянутые руки, — совсем как у “Горациев” и “Куриациев”… справа и слева — продажные шарлатаны социалистической партии, такие, как знаменитый Эдвард, директор газеты “Матэн”, снимали свои сюртуки, чтобы стать похожими на рабочих». [31] Да, это менее всего было похоже на дружественное собрание единомышленников, «мечтателей и созерцателей». Это была политика. Революция же для Пеги никогда не была политическим переворотом. В его представлении она и не была разрывом с традициями; она была возрождением, выражением жизненной силы традиции, «тропой, ведущей к Христу, а не к смерти». [32] Отсюда понятно, какие горчайшие разочарования должен был испытать Пеги при столкновении с реальными историческими событиями, если не разрушившими до конца, то значительно поколебавшими самые основы его социализма, социализма нравственного, а не политического.

Пеги утверждал, что истинная революция «сводится главным образом к всё более глубокому проникновению в неисчерпаемые запасы внутренней жизни, поэтому величайшие люди революционного действия — это люди, обладающие в высшей степени богатой внутренней жизнью, это мечтатели и созерцатели».

Первое и глубочайшее разочарование постигло Пеги в связи с событиями, связанными с делом Дрейфуса, которое стало важнейшим этапом его жизни.

Пеги заканчивал обучение в Нормальной школе, когда офицер Французского генерального штаба, еврей по национальности, Альфред Дрейфус был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Поводом для обвинения послужила опись документов (так называемое «бордеро») о состоянии французской артиллерии, найденная горничной, агентом французской контрразведки, в немецком генеральном штабе и переданная во французскую контрразведку. Явных доказательств того, что эти документы были составлены Дрейфусом, не было. Против него свидетельствовал полковник Анри, но сличение почерков ничего не показало.

Тем не менее Дрейфуса разжаловали, и военным судом в 1894 году он был приговорён к пожизненному заключению на Чертовом острове (Гвиана). В 1896 году глава французской контрразведки полковник Пикар узнал, что майор Эстергази, офицер французского генерального штаба, поддерживает постоянные контакты с офицерами немецкого генерального штаба, и установил его виновность. Брат Дрейфуса, Матье, также направил военным властям письмо, в котором доказывал виновность Эстергази. В палате депутатов были сделаны запросы правительства, но Эстергази, пользовавшийся поддержкой генералитета, был полностью оправдан военным судом, а полковник Пикар, продолжавший борьбу за оправдание Дрейфуса, подвергся гонениям и в 1898 году был уволен с военной службы.

13 января 1898 года Эмиль Золя опубликовал в республиканско-социалистической газете «Орор» (“L’Aurore”) открытое письмо президенту республики — знаменитое «Я обвиняю». Письмо и последовавший за ним судебный процесс над самим Золя были подобны разорвавшейся бомбе. Поднялась широкая волна протеста прогрессивной общественности, требующей пересмотра дела. Франция разделилась на дрейфусаров и антидрейфусаров. Наконец, в 1898 году после бегства и признания Эстергази и доказательства фальшивки, сфабрикованной полковником Анри, пересмотр дела становится неизбежным. Дрейфусу предлагается подать прошение о помиловании. Осенью 1899 года в Ренне снова собирается военный суд, вынесший постановление о помиловании, которое, безусловно, не могло удовлетворить дрейфусаров. Только 12 июля 1906 года Кассационный суд выносит вердикт об ошибочном осуждении Дрейфуса. Его восстанавливают в правах, и он вновь становится офицером французской армии.

Революция для Пеги никогда не была политическим переворотом. В его представлении она и не была разрывом с традициями; она была возрождением, выражением жизненной силы традиции, «тропой, ведущей к Христу, а не к смерти».

Факт несправедливого осуждения Дрейфуса явился тем узловым пунктом, вокруг которого разразился крупный политический кризис во Франции, поставивший страну у порога гражданской войны. Уже одно то, что Дрейфус был осужден по прямому требованию монархистов, клерикалов и антисемитов, сделало развернувшуюся борьбу за пересмотр его дела крупнейшим политическим событием, поскольку под лозунгом «за пересмотр» стало разворачиваться движение, направленное не только против реакционной военщины, но и враждебное всему государству. Весьма скоро, после нескольких неудачных попыток вооружённого переворота со стороны монархистов, правящие круги постарались свести всё дело к частному вопросу о судьбе самого Дрейфуса и, чтобы окончательно устранить конфликт, пошли не только на помилование Дрейфуса, но и на развёртывание шумной кампании по борьбе с католической церковью.

Страстный дрейфусар, Пеги с неистовством и со страстью участвовал в развернувшейся борьбе. Он был окрылён возможностью бороться за справедливость, принять участие в «битве века» в одном строю со своими единомышленниками. Чувство дружбы, единомыслия было для Пеги чрезвычайно важным. Дружба была одной из связей с миром, тропинкой, которая неизбежно должна была, слившись со множеством других, привести к общему пути. Совместная борьба наполняла его жизнь не просто смыслом, но сознанием высокой цели. Однако, как выяснилось позже, это чувство разделяли не все его друзья. И когда правительство свело широкое движение протеста лишь к спорам в частном судебном разбирательстве, стало ясно, что единого фронта единомышленников и не было, поскольку и цели у них, в сущности, были разными. Пеги сражался за справедливость и за Град гармонии, а его друзья социалисты видели перед собой совсем другую цель: они уже делили министерские портфели.

Эту ситуацию прекрасно понял и обрисовал Анатолий Луначарский (большевик, народный комиссар просвещения): «Все «пегисты» были в то время чистыми демократами-социалистами. Но они с ужасом отшатнулись от своих друзей-победителей, когда увидели, что большинство этих соратников сражались под знаменем правды лишь для того, чтобы, оттолкнувши противника от общественного пирога, присоединиться к нему с ещё более развязной наглостью и с ещё более жадным аппетитом на глазах у оставшихся голодными масс». [33] Пеги со свойственной ему бескомпромиссностью отвернулся от своих прежних учителей и кумиров, в том числе от своего друга и идейного наставника Люсьена Эрра и даже от Жана Жореса, перед которым преклонялся.

Это первое столкновение Пеги с политикой определило его будущее положение человека, стоящего вне группировок и партий. Его обвинения в адрес политики прозвучат в будущем несколько необычно, но всеобъемлюще, ибо писатель считает, что политика отъединена от мистики, ползучий эмпиризм политики не позволяет ей поднять глаза на небо, она лишена трансцендентального начала, политика неизбежно приводит к борьбе за власть.

Любопытно, но позицию Пеги можно объяснить с точки зрения его русского современника, философа старшего поколения Владимира Соловьёва: «Социализм… не хочет быть только исторической силой… он хочет быть высшей нравственной силой, имеет притязание на осуществление безусловной правды в области общественных отношений… Социализм иногда изъявляет притязание осуществлять христианскую мораль. По этому поводу кто-то произнёс известную остроту, что между христианством и социализмом в этом отношении только та маленькая разница, что христианство требует отдать своё, социализм требует брать чужое». [34]

Чувство дружбы, единомыслия было для Пеги чрезвычайно важным. Дружба была одной из связей с миром, тропинкой, которая неизбежно должна была, слившись со множеством других, привести к общему пути. Совместная борьба наполняла его жизнь не просто смыслом, но сознанием высокой цели.

Пеги жил и мыслил в кругу людей своего времени. Скорее всего он не был знаком с философией Соловьева. Но ему могло быть близко такое понимание морально-этических основ социализма, и, следовательно, он не мог примириться с тем, что делали социалисты в реальности. «Большинство не могло устоять против соблазна особого рода — оказывать огромное, интенсивное, неодолимое, необоримое влияние на людей, это опьяняло всех… Все, и среди них Жорес, вновь окунулись в привычную политическую деятельность. Они толкнули на этот путь французский социализм», — писал Ромен Роллан. [35]

Примечания:

1. Пеги Ш. Фундаментальные истины. London, 1992.
2. Цит. по: Brabant G. Chartes Péguy // P’eguy Ch. Le Mystère de la charité de Jeanne d’Arc. Extraits. Paris, 1956. P. 7.
3. Роллан P. Собр. соч.: В 14 тт. M., 1958. T. 14. С. 636.
4. Chaigne L. Les lettres contemporaines. Le symbolisme d’avant le symbolisme. Paris, 1964. P. 130.
5. Brabant G. Charles Péguy // Péguy Ch. Le Mystère de la charité de Jeanne d’Arc. Extraits. P. 7.
6. Стихотворный сборник В. Гюго.
7. Péguy Ch. Œuvres en prose 1909–1914. Paris, 1957. P. 193.
8. Цит. по: Halévy D. Charles Péguy et les Cahiers de la Quinzaine. Paris, 1919. P. 12.
9. Halévy D. Op. cit. P. 12–13.
10. Цит. по: Dru A. Péguy (Life and work). New York, 1956. P. 36.
11. Tharaud J. et J. Notre cher Péguy. Paris. 1926. Цит. по: Роллан P. Указ. соч. T. 14. С. 655.
12. Роман Р. Т. 14. С. 647.
13. Цит. по: Роллан Р. Т. 14. С. 647.
14. Tharaud J. et J. Notre cher Péguy. Paris, 1926. Цит. по: Роллан P. T. 14. С. 656.
15. Роллан Р. Т. 14. С. 658.
16. Там же. С. 657.
17. Там же. С. 658.
18. Dru A. Op. cit. Р. 8.
19. Роман Р. Воспоминания. М., 1966. С. 253.
20. Там же. С. 161.
21. Там же. С. 162.
22. Цит по: Роллан Р. Собр. соч. Т. 14. С. 687.
23. Франс А. Собр. соч.: В 8 тт. М., 1960. Т. 8. С. 503.
24. Речь идёт о демонстрации студентов Высшей Нормальной школы в Париже 22 апреля 1895 года, спровоцированной выступлением на праздновании столетия школы её директора Жоржа Перро, который придерживался консервативных взглядов.
25. Péguy Ch. Œuvres en prose complètes: En 3 volumes Paris 1987. T. 1. P. XLIX.
26. Ibid. P. L.
27. Ibid. P. CXXV–CXXVI.
28. Ibid. P. CXXVII.
29. Péguy Ch. Œuvres en prose complètes: En 3 volumes. T. 1. P. 729. Здесь Пеги перефразирует Э. Золя, заявлявшего, что «Республика будет натуралистской или не будет вовсе», который в свою очередь пародирует высказывание, приписываемое Тьеру: «Республика будет консерваторской или её не будет вовсе».
30. Ibid. Т. 1. Р. 1316.
31. Роллан Р. Воспоминания. С. 495.
32. Dru A. Op. cit. Р. 40.
33. Луначарский А. В. Собр. соч.: В 8 тт. М., 1965. Т. 5. С. 247.
34. Соловьёв В. С. Чтения о Богочеловечестве: В 2 тт. М., 1989. Т. 2. С. 9–11.
35. Роллан Р. Собр. соч. Т. 14. С. 662.

Продолжение следует

Читайте также:

Отец Павел (Карташёв Павел Борисович). Шарль Пеги — певец и защитник Отечества