14 октября 2010

Назад в Европу!

Константин ЖУКОВ

Уникальные открытия, сделанные недавно во время археологических раскопок на мысу при впадении Охты в Неву, вновь заставили журналистов и историков заговорить о том, что Санкт-Петербург, вопреки всеобщему убеждению, вознёсся не «из тьмы лесов, из топи блат», а был построен на земле, которая в течение многих веков до того представляла собой бурно развивающийся очаг цивилизации.

Причём хозяйственный уклад и культура издревле живших здесь людей имели не сельский, аграрный характер, а были типично городскими, поскольку основывались, прежде всего,на занятиях ремеслом и торговлей.

Что было до того?

Ко времени появления солдат петровской армии в дельте Невы её пространство было достаточно плотно заселено и пересекалось частой сетью дорог, трассы которых сохранились по сей день в улицах современного Санкт-Петербурга. На территории, ограниченной нынешней городской чертой, располагалось более 250 населённых пунктов – от маленьких хуторков в один-два дома и отдельно стоящих усадеб землевладельцев до больших деревень в несколько десятков дворов. На мысу, образованном Охтой и Невой, стояла крепость с пятью бастионами – Ниеншанц, возле которой – крупный по тем временам портовый город Ниен.

В общем, не «пустынные волны» и «приют убогого чухонца» нашёл здесь русский царь, а кипучую жизнь и многочисленное население.

Всё это позволяет утверждать: построив на одном из островков невской дельты новую крепость и разрушив старый Ниеншанц, стоявший немного выше по течению Невы, Пётр I, по сути, не основал новый город, а лишь переименовал уже существующий, а затем отнюдь не пряником, а исключительно кнутом, побудил множество своих подданных переселиться в него. Примерно то же самое случилось с другим прибалтийским городом – Кёнигсбергом – два с половиной века спустя. Однако же Калининград, который носит это имя с 1946 года и население которого полностью сменилось после окончания II мировой войны, недавно отпраздновал своё 750-летие. Многие города Европы и мира на протяжении своей долгой истории меняли названия, переходили от одного государства к другому, бежали или погибали их жители, а опустевшее место заселяли иноземцы. Так, к примеру, несколько раз происходило с древним Византием-Константинополем. Несколько раз переходил из рук в руки Страсбург (Аргенторатум римских времён). Тем не менее, никто не считает датой основания Стамбула 1453 год, когда он, тогда ещё называвшийся Константинополем, был взят турками. И все жители Страсбурга уверены, что их город появился на свет задолго до того, как в 1681 году вместе со всем Эльзасом был завоёван Францией. Почему же Санкт-Петербург ежегодно празднует день основания Петропавловской крепости как день своего рождения?

Откуда плясать?

Понятно, что в подавляющем большинстве случаев невозможно в точности определить число, месяц и год, а порой и столетие, когда на месте того или иного города впервые поселились люди. Так что почти всегда днями рождения городов приходится объявлять некие более или менее условные даты, определяемые по нескольким традиционно принятым критериям.
Во-первых, возраст города часто отсчитывают от времени первого упоминания о нём в письменном источнике. При этом не берётся в расчёт, действительно ли речь в документе шла о крупном населённом пункте – или это была всего лишь деревушка в несколько домов.

Так, Москва считает годом своего основания 1147-й, когда, согласно нескольким летописям, в частности, Ипатьевской, суздальский князь Юрий Владимирович пригласил своего союзника князя новгород-северского Святослава Ольговича на дружескую встречу «в Москов».

При этом о том, что в Москве появились крепостные укрепления, существует сообщение Тверской летописи (как считают историки, малодостоверное), относящееся к 1156 году, и, стало быть, в 1147 году Москва ещё городом в буквальном смысле, то есть огороженным стенами поселением, не была (Правда, археологи предполагают, что, возможно, укреплённое городище так называемой Дьяковской культуры существовало на Боровицком холме задолго до середины XII века.)

Великий Новгород также отсчитывает свой возраст по первому летописному упоминанию – от 859 года, – хотя некоторые археологи возражают против этого, указывая, что самые нижние уровни новгородского культурного слоя датируются лишь X веком.
Если исходить из этого критерия, то годом появления Петербурга на свет следует считать 1300-й, ибо именно под этим годом Новгородская летопись и шведская рифмованная «Хроника Эрика» сообщают о строительстве в месте слияния Охты и Невы крепости Ландскрона (или Ландскруна).

В этих источниках указано и имя «коменданта» Ландскроны – Стен, которого шведский историк Бенгт Янгфельдт называет «первым известным по имени жителем Петербурга».

В других случаях датой основания города считают начало строительства крепости, вокруг которой этот город впоследствии вырос. Так, например, Ставрополь считает своим днём рождения 22 октября 1777 года, когда была основана крепость Ставрополь – шестая крепость Азово-Моздокской военно-укрепленной линии (гражданское поселение под стенами крепости возникло позднее).
Краеведы Мариуполя оспаривают официально признанную дату основания города – 1778 год, – и утверждают, что город должен отсчитывать свой возраст со времени основания крепости Кальмиус, состоявшегося, по-видимому, ещё в XVI веке.
Применяя этот же критерий к Петербургу, мы должны вновь указать на основание Ландскроны как отправную дату, оговариваясь, однако, что существование этой деревянной крепости было недолгим: на следующий же год она была разрушена новгородцами (нижний этаж одной из башен Ландскроны был совсем недавно раскопан археологами).

Память о Ландскроне, однако, сохранялась, и три с лишним века спустя при строительстве на её месте Ниеншанца, говорилось, что в прежние времена здесь уже была крепость. Другим подобного же рода рубежом для Петербурга может считаться 1611 год, когда по распоряжению шведского короля Карла IX на мысу между Охтой и Невой был возведён шанец – первый вариант Ниеншанца, – а на противоположном берегу Охты размечено место для города Ниена.

Наконец, большинство старинных европейских городов отсчитывают свой возраст с момента дарования населённому пункту городского статуса, то есть определённых прав и привилегий. Выборг, основанный как оборонительный замок шведами в 1293 году на месте древнего карельского острога, получил статус города лишь в 1403 году и именно от этого времени ведёт счёт своего существования. По этому критерию город в устье Невы появился 17 июня 1632 года.

В этот день король Густав II Адольф пожаловал Ниену городские права и торговые привилегии и освободил его жителей на шесть лет от податей и повинностей.

Из этих трёх дат – 1300, 1611 и 1632 год – совершенно безоговорочной может считаться третья. Хотя предыдущие две, особенно 1611 год, также являются полноправными претендентами на то, чтобы служить отправными точками петербургского летоисчисления.

Истоки мифа

Причины, по которым допетровское прошлое Санкт-Петербурга оказалось еще с петровских времен решительно вычеркнутым из памяти его жителей, — в основном, идеологические. Кренятся они в тех внешне- и внутриполитических задачах, которые стояли перед Петром I в ходе Северной войны и проводившихся им реформ.

Впрочем, резоны поддерживать миф о Петербурге как о городе без прошлого были и у всех последующих правителей России.
Петру, вознамерившемуся перенести столицу своего царства на берега Невы, было необходимо победить внутренний протест против этого со стороны своих подданных. Одним из оснований для этого протеста было то, что современниками Петра ингерманландские земли закономерно воспринимались как чужие и чуждые (вспомним, сколько ещё времени поэты и публицисты писали, что Петербург — «нерусский город», стоящий «на чухонском болоте» и т. п.). Пётр же делал упор на том, что земли эти якобы являются «отчинами и дединами» московского царя, находившимися «более девятидесяти лет в неправедном свейском хищении». Конечно, эта жесткая идеологическая конструкция не предполагала упоминания о том, что прежде, чем оказаться под управлением Швеции, Ижорская и Водская земли (шведская Ингерманландия) находились в составе Московии лишь 140 лет (юридически, а фактически – ещё меньше), а до этого являлись частью Новгородской республики, завоёванной Москвой. Такое упоминание означало бы, что территория вокруг новой российской столицы никак не может являться «отчиной и дединой» московского царя, и что у России прав на неё не больше, чем у такой же страны-завоевательницы — Швеции. Но об этом умалчивалось, шведское владение Ингерманландией объявлялось «неправедным», а значит и всё, что осталось после шведов на этой земле также оказывалось неправедным, безблагодатным, фальшивым. В этом смысле уничтожение валов Ниеншанца взрывами, которое Пётр произвёл в декабре 1709 года, пригласив поглядеть на это действо всех находившихся тогда в Петербурге иностранных дипломатов, было своего рода ритуалом очищения от скверны.

И основание крепости Санкт-Петербург, которую мы сейчас называем Петропавловской, имело отнюдь не военный смысл: крепость эта фактически ничего не защищала, поскольку основной корабельный фарватер в те времена проходил в отдалении от неё, по Невке, и с Заячьего острова пушками не простреливался.

Самим фактом своего существования новая твердыня декларировала принадлежность этой территории Российскому государству и при этом как бы вытесняла память о стоявшем неподалёку Ниеншанце (именно поэтому первоначальная Петропавловская крепость, будучи, как и Ниеншанц, земляной, превосходила его размерами и количеством бастионов: шесть против пяти).

Петровская идеология представляла Санкт-Петербург святым городом. Об этом, как отмечали Ю. Лотман и Б. Успенский, в числе многого другого свидетельствует и отсутствие притяжательного суффикса «s» в его названии (по правилам европейских языков должно быть Санкт-Петерсбург), что позволяет переводить это слово как «Святой город Петра».

И, понятное дело, святой город не мог быть продолжением «неправедного» шведского поселения.
Установка на то, что новая столица России появилась на пустом месте, где прежде не было ничего упорядоченного (говоря тогдашним словом – регулярного), где были только глухие дебри да несколько убогих рыбачьих хижин, – эта установка была связана с общим взглядом на Петра как на творца, строящего новую Россию подобно Саваофу, создавшему некогда всю землю и населившего её людьми.

«Многовековая жизнь и деятельность народа до Петра объявлялась несуществующею; России, народа русского не было до Петра, он сотворил Россию, он привел ее из небытия в бытие» – так историк Сергей Соловьёв излагал эту концепцию, обильно представленную в публицистике и художественном творчестве петровского времени. И, конечно, если даже вся Россия, доставшаяся Петру в наследство, представлялась пространством невежества и хаоса, то эта, завоёванная царём-демиургом территория, на которой он творил великое чудо рождения нового города-парадиза, не могла трактоваться иначе. Подлинный Творец, как известно, создаёт всё «ex nihile» – из ничего.

На самом же деле Пётр прекрасно понимал, что берега Невы были издавна обжиты людьми. Более того, именно это и представляло в его глазах наибольшую ценность, поскольку культура, которую он нашёл на этой земле, безусловно, принадлежала столь милому для него европейскому цивилизационному пространству. И поэтому неистовый русский царь, пожелавший стать европейским монархом европейской державы, именно здесь строит себе столицу, которая, по его мысли, должна была стать образцом для преобразования всей его державы. Этим мечтам великого реформатора не суждено было сбыться – Россия так и не стала Европой. Однако сам Петербург, по крайней мере в течение XVIII и XIX веков, несомненно, был значительно глубже и теснее связан с ней, чем Москва или большинство других городов Российской империи (Польша, Финляндия, Прибалтика – не в счёт).

Миф о Петербурге как о городе, поставленном на пустом месте, появившийся в петровское время, чрезвычайно крепко укоренился в массовом сознании наших соотечественников. И хотя ещё в XVIII веке предпринимались попытки если не развеять его, то хотя бы несколько скорректировать (назовём для примера статью Герхарда Миллера «Известие о бывшем городе Ниэншанце», напечатанную в 1755 году), усилия эти были тщетны. Основателем Петербурга продолжал считаться Пётр Великий, о европейском прошлом города никто не помнил, и воспринимался он как плоть от плоти Российской империи, затем – Советского Союза, отгородившегося от Европы железным занавесом.
Сейчас всё более и более становится ясно, что в том случае, если Петербург вновь не включится как полноценное звено в актуальную жизнь европейских городов, он обречён на бессмысленное и бесперспективное существование инструмента, назначение которого, по сути, исчерпано. И, возможно, первым шагом на пути этого необходимого (и, хочется верить, неизбежного) возвращения в Европу должно стать преодоление мифа о городе без корней, о городе-функции внутри Российской державы, и обращение его жителей не только к российскому, но и к европейскому — дороссийскому прошлому великого города.

  • Александр Бутягин

    Ваши рассуждения мне кажутся довольно странными. То, что русские войска взяли Ниеншанц было известно любому, кто хотя бы раз ходил на экскурсию в Петропавловскую крепость. Так что разговоры о том, что существовании Ниена забылось можно оставить только для нерадивых школьников (или бывших школьников).
    А вот относительно основания города Вы просто ошибаетесь. Во-первых, не стоит преувеличивать значение Ниена в Швеции. Это далеко не второй Стокгольм, а маленький городок при важной пограничной крепости. Такой. безусловно, мог когда-нибудь стать крупным центром, но основан он был в диковатом для самих шведов краю, за который они всеми силами пытались зацепиться.
    Рассуждения об основании города, в том виде, который присутствует в этом тексте возможен только в том случае, если Вы хотите всеми силами удревнить дату основания города. Это часто делают градоначальники, чтобы выбить денег на иной юбилей, но для историка это, мягко говоря. недостойно.
    Основание города может идти только от той даты, когда мы имеем непосредственную преемственность городского поселения. В данном случае таковой не наблюдается. Захватив крепость и город, их уничтожают и строят новый город, на новом месте (по тем временам – на достаточном расстоянии). Таким образом, один город гибнет навсегда, а другой основывается. Всё верно. Новый город с новыми целями на новом месте. Если уж Вы приводите примеры, то позвольте и мне. Никто не считает, что основание Севастополя нужно вести от греческого Херсонеса или татарского Ахтияра (а ведь он носил сначала это название), так как они к основанию Севастополя никакого отношения не имеют – был основан новый русский город, хотя и рядом со старыми центрами. Таких примеров не счесть.
    Если Вы хотите реально удревнить основание города, тогда ведите его от Ланской стоянки – всё-таки каменный век, не шутки!
    К тому же меня удивляет пафос противопоставления«европейского» Ниена и, «российского» Петербурга. Напомню Вам, что этот город был основан как европейский центр, да и Россия – страна Европейская (Урал и Сибирь были покорены относительно поздно). Заметим, мы намного более европейцы в культурном отношении, чем финны или так любимые всеми ингерманландцы. Достаточно напомнить, что финны, появившиеся в составе шведской кавалерии на полях Тридцатилетней войны вчитались ужасно диким народом, которых все боялись как огня. Русским до этого тогда было далеко.
    Ну и последнее. Неужели Вам действительно приятнее жить в дальней шведской провинции, чем в русской столице? Ещё Цезарь говорил, что «лучше быть первым здесь (в Галлии), чем вторым в Риме», а тут дистанция намного большего размера.

  • http://kotsubinsky.livejournal.com Даниил Коцюбинский

    Мы живем, однако, в Петербурге. А русская столица нынче — Москва. Так, в порядке справки )

  • Сергей Парфененко

    Для Александра Бутягина: Неужели Вам действительно приятнее жить в дальней шведской провинции, чем в русской столице?
    Вы, русские. всю свою жизнь чужое делите, грабите да убиваете…Суть дела в том, что эта земля не принадлежала ни Швеции, ни России…сколько ее не завоевывай….Можно перестрелять, извести коренное население этого края, что Вы и делали на протяжении веков, но она не станет называться русской землей…Лучше бы уж Шведы победили Петра 1…Давно бы была свободная Ингрия.
    Из старинной книги вырваны страницы — Ниеншанс, Лангскрона срыты, Венец Земли в забвении утонул…О, Инкери, прекрасная моя земля, твои забыты имена, очнись и встань с колен! Ты вся в огне невежества и хамства надменного соседа своего, когда то обещавшего тебя любить и в радости с тобою быть, и в горе вместе жить. Но быстро клятвы позабыв, он твой народ, как скот, повел на эшафот. Где, вы Инкери и Водь? Где, вы, Чудь? Запах ладана кругом и жуть…» На берегу пустынных волн…» — злой рок Великого Поэта, а ведь от сюда зарождалась Русь, согретая теплом, тобою же убитого народа. Ты как кукушка, из века в век, чужие разоряешь гнезда и как вампир ты пьешь чужую кровь, на свой лад коверкая чужие имена, страна Непомнящихиванов — пропащая страна. Такое не приснится и Золотой Орде во сне кошмарном! Народ изгой — неизбранный народ, Ингерманландия, исход…
    (ARVO)

  • http://nikyvob.livejournal.com/ Вячеслав Красиков

    История Ниеншанца из Королевского Военного архива в Стокгольме (с картинками):
    http://nikyvob.livejournal.com/59399.html#cutid1

    А это «до кучи»:
    http://nikyvob.livejournal.com/66399.html#cutid1

  • Константин Жуков

    Александру Бутягину.
    Отвечаю по пунктам.
    «То, что русские войска взяли Ниеншанц было известно любому, кто хотя бы раз ходил на экскурсию в Петропавловскую крепость» и далее…
    Да, разумеется, сам факт существования Ниеншанца был известен и историкам (в предпоследнем абзаце своей статьи я упоминаю об очерке Миллера; можно назвать ещё несколько исторических трудов) и тем, кто историей интересовался. Однако, лишь очень немногие отдавали себе отчёт в том, что крепость эта не была одиноким фортом, окружённым непроходимыми дебрями, а была поставлена в центре густонаселённого региона с оживлённой торговой, ремесленной и культурной жизнью. Речь у меня идёт не о признании или отрицании факта существования крепости, а о мифе о том, что Петербург был поставлен на пустом, необжитом месте. А миф (вам, как античнику это, вероятно, известно не хуже меня) вообще мало интересуется исторической правдой. Миф не осмысляет реальность – миф её создаёт.
    Про то, что Ниен имел большое значение для всей Швеции, я, кажется, нигде не писал. А вот то, что он имел огромное значение для развития всей Ингерманландии (или, если угодно, Ижорской земли) – это безусловно. Край этот, конечно, шведами воспринимался как отдалённый, и, может быть, «диковатый», но для них он был значительно в большей степени своим, чем для московитов (настаиваю на этом наименовании, ибо подданные царя Петра сами так себя называли – см., например, «Ведомости» начала XVIII века). Шведы прекрасно помнили и об описанном в сагах ладожском ярлстве, и о Ландскроне, и о своём присутствии здесь в период Ливонской войны. Виднейшие шведские вельможи не чурались жить в этом «диковатом» краю. В период шведского правления эта земля действительно расцвела (во многом благодаря тому, что Ниену были даны городские привилегии), чего нельзя сказать о периоде московского владычества в XVII веке, когда Невский край был в запустении то от непомерных налогов, то от «опричного правежу Темеша Бастанова» («Обыскная книга Спасского Городенского погоста 7081 (1573) года»).
    «Новый город с новыми целями на новом месте». Ниен был не просто городком в 4 с половиной сотни домов. Вся достаточно многолюдная в ту пору дельта Невы являлась пригородом Ниена. Жители многочисленных окрестных усадеб – Биркенхольм, Коносхоф, Аккерфельтц и др. – участвовали в общественной жизни города. Находившееся на противоположном берегу Невы большое село Спасское, соединённое с Ниеном паромной переправой, фактически было его частью. Да, жители самого Ниена после сожжения города в октябре 1702 года и взятия Ниеншанца в мае 1703-го покинули свои пепелища и перебрались, кто в Нарву, кто в Выборг, кто ещё далее. Но жители всех окрестных сёл и деревень оставались в своих домах и попали, как говорилось в русских реляциях, «в плен». Большинство из них использовалось на строительстве крепости Санкт-Петербург и составило первое население города Санкт-Петербурга.
    Город этот вовсе не был построен на «новом месте». Как раз наоборот, все постройки раннего Петербурга ставились на местах, которые до этого были укреплены и приспособлены для жизни. Во многих случаях новые постройки возводились из материалов, добытых при разрушении старых, а нередко эти старые вообще не разрушались – просто в них поселялись новые жители. Так произошло, к примеру, с домом майора фон Коноу, который был приспособлен для летней резиденции царя и получил название Летнего дворца (впоследствии он был разобран и перенесён в Екатерингоф). То место, где находился Ниен, также уже в петровское время являлось частью Петербурга. Там на фундаментах сожжённого шведского города были поставлены дома Плотницкой слободы, в которую поселили так называемых «переведенцев» – присланных на строительство Петербурга крестьян (на знаменитой лубочной картинке «Мыши кота погребают» – карикатуре на похороны Петра – за гробом в числе других покалеченных котом мышей идёт и «мышь Охтенка переведенка, несет ребенка, раненова котом как ребенка»). Так что ни о каком «новом месте» речь идти не может – город Петербург ставился на том самом месте, где до него был шведский город.
    Что касается целей – цель у Петра, действительно, была своя: европеизировать Россию. Но выполнить эту задачу «новый город» мог лишь постольку, поскольку на самом деле он был «старым», то есть не московским, а европейским городом. Но, увы, пытался Петр создать в России сословие свободных горожан со своим городским самоуправлением, продолжала это дело Екатерина («Жалованная грамота городам») – ничего не вышло. Как были города в Московии населены дворянами и крестьянами, так они ими и оставались населены в Российской империи. И в этом отношении, действительно, Петербург отличался от Ниена.
    Ну, а что касается «европейскости» русских в петровское время, то, даже по сравнению с финнами эпохи Тридцатилетней войны, они выглядели дикой азиатской ордой. Вся Прибалтика в период Северной войны трепетала от слова «московиты». Тот самый, уже упомянутый мной «плен» означал не что иное, как рабство, причём не для действительно захваченных в плен вражеских солдат, а для мирных жителей – женщин, детей, стариков. Не припомните ли, уважаемый, каким образом оказалась в окружении Петра некая дама, взошедшая впоследствии игрою случая на русский престол под именем Екатерины I? Она была «взята в плен» и сделана наложницей русского главнокомандующего Шереметева, от него перешла к Меншикову, а уж у того её забрал царь. Это не дикость? А вот пример того, как относились шведы к русской опасности. Весной 1702 года в надворном суде в Або слушалось дело по обвинению крестьянки Лизы Куукка в убийстве своего ребёнка. Подсудимая со слезами на глазах рассказала, что когда на её деревню напали русские, все жители скрылись в лесу. Русские солдаты стали прочёсывать лес и убивали всех, кого находили. Лиза с младенцем на руках спряталась под поваленным деревом. У неё на глазах застрелили её односельчанку, а она вынуждена была зажимать рот своему ребёнку, чтобы он не закричал и их не заметили. Младенец задохнулся. Муж Лизы был убит. Суд снял обвинение с крестьянки, посчитав, что у неё было достаточно причин так действовать.
    «Неужели Вам действительно приятнее жить в дальней шведской провинции, чем в русской столице?» Здесь вы опять приписываете мне чужие мысли. Я не хочу, уж извините, жить ни в дальней шведской провинции (хотя, по моим наблюдениям, там довольно мило), ни в русской столице. Я хочу жить в своём родном городе. В европейском городе Санкт-Петербурге.
    Ну, и последнее. Не советую вам вставать в позицию нравственного авторитета, и судить о том, что «для историка, мягко говоря, недостойно», а что достойно. Это отдаёт хамством и невоспитанностью.
    С уважением, Константин Жуков.

  • Ренат Яфизов

    Интересная статья. Правда не тем экскурсом в историю, который занимает большую часть статьи. А смысловым посылом, содержащимся в концовке. Конец статьи четко показывает, что весь экскурс — это «вода» в которой размешана концентрированная идея, посылка, мессадж, сабж.
    Какой?

    Из всего высказанного автором как в самой статье, так и в ответе на комментарий, можно вынести лишь следующие ключевые моменты:
    1. До основания Петербурга был шведский Ниен, а земли очень заселены европейски цивилизованными людьми.
    2. При шведах было все культурно, а при диких московитах некультурно.
    3. Попытка Петра сделать Петербург источником культурной революции провалилась потому, что: смотри пункт 2.
    4. Надо в Европу.
    Собственно все. Ах, да — «От людей это скрывают» — традиционно.

    То есть собственно посыл — мы, петербуржцы, должны стремиться в Европу. Иначе мы тут все одичаем. Причем «российский» период истории земель, именуемых то Ижорой, то Ингерманландией откровенно противопоставляется «европейскому» шведскому периоду. Причем российский — «дикий», а шведский — «цивилизованный».

    Не хочу лезть в глубины истории, поскольку это ныряние в ту самую «воду», муть которой прикрывает главный посыл.
    Не надо и спорить о степени цивилизованности того или иного народа — бессмысленно, поскольку считаю вполне очевидной мысль, что в истории любой страны, любого народа можно при желании найти примеры как дикости, так и высокой культуры. И потому атрибутирование народа в дикие или цивилизованные просто бессмысленно.

    Так что остается поспорить лишь с концовкой, главной идеей:
    «…Сейчас всё более и более становится ясно, что в том случае, если Петербург вновь не включится как полноценное звено в актуальную жизнь европейских городов, он обречён на бессмысленное и бесперспективное существование инструмента, назначение которого, по сути, исчерпано. …»

    Я не знаю, почему автор считает, что единственное предназначение Петербурга — быть проводником еврокультуры в Россию. Увы, автор этого не раскрыл.

    Лично для меня вполне очевидно, что, как и многие крупные города на морском берегу, Петербург давно перерос свою исключительно транзитную функцию, став вполне самодостаточным образованием (при том, что и исключительно транзитно-портовым он не был изначально). Никто же не станет утверждать, что Нью-Йорк, Стокгольм, Иокогама и многие другие потеряют смысл своего существования, если вдруг перестанут служить «воротами», через которые в страну вливается поток «иностранной культуры». Просто потому, что они давно не просто порты, а центры сложных экономических и социальных процессов в своих регионах.

    Так и Петербург. Это и порт, и военная база, и промышленно-научный центр, и центр культурный для своего региона. И тут надо упомянуть, что «ворота» всегда служат не только для ввоза, но и для вывоза. И потому место второго по значению города страны он не терял даже во времена «железного занавеса». Который, к слову, опустил не СССР, а Запад в лице Черчилля в его «фултонской речи».

    Искусственно сузив значение города лишь как некоего полупроводника «из Европ в Московию» автор жестоко унижает всех петербуржцев, лишая их самоценности, оставляя им функцию придатка к Европе, который без ее «живительных соков» зачахнет и выродится.

    Кстати, в чем состоит для автора «актуальная жизнь европейских городов», в которую Петербург «должен включиться» (подразумевается, что «не включен» сейчас) так и осталось нераскрытым. А жаль.

  • Константин Жуков

    Ренату Яфизову.
    Спасибо, Ренат, за ваш комментарий. Не буду спорить с вашим мнением, что основная часть статьи – «»вода» в которой размешана концентрированная идея», – мне-то кажется, что идея вытекает из исторического экскурса, подкрепляется им, а не растворяется в нём. Но в общем – бог с ним.
    А что касается того, о чём вы хотите со мной спорить – спора не получится. Я отнюдь не считаю, «что единственное предназначение Петербурга – быть проводником еврокультуры в Россию». Более того, я как раз являюсь категорическим противником такой «петербургской идеи» и потому, уж простите, не унижаю жестоко всех петербуржцев. Более того, я являюсь противником вообще навязывания нашему городу каких-либо функций или предназначений по отношению к России (такие функции обычно обознаяают метафорически: «окно», «ворота», «мост», «буксир», «культурная столица» и т. п.) Город наш действительно самодостаточен. И именно как самодостаточный элемент он должен включиться в цепь прибалтийских и, шире, европейских городов – с собственными целями, собственной политикой, собственными отношениями (торговыми, транспортными, культурными и т. д.) с партнёрами.
    К. Жуков

  • http://new.lustgalm.ru/2011/03/11/avtonomija-peterburga/ Автономия Петербурга — Сайт

    […] Надо быть к этому готовыми», считает автор книги «История невского края». Что будет потом? Понятно, что Московия больше всего […]